Время на non/fiction-2013
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»


просмотров: 12416 | Версия для печати | Комментариев: 11 |

сборник

Тысяча и одна жизнь Юрия Коваля
(Ковалиная книга)


Писать о "Ковалиной книге” трудно, поскольку писание – а тем более заведомо оценочное "рецензирование” – требует дистанции между прочитанным и прочитавшим. А эта дистанция никак не желает появляться; "Ковалиную книгу” хочется читать с начала и до конца и по кругу, глазами и вслух, своим и чужим детям, взрослым, друзьям и полузнакомым, гражданам в метро, троллейбусе или, страшно сказать, на службе. Она захватывает не меньше, чем в детстве "Недопесок” или позже – "АУА”; в ней чужая прожитая жизнь, данная в концентрированной, да что там – в предельно сжатой форме, бьется и пульсирует, пульсирует и бьется, с невероятной щедростью заряжая своим биеньем.

Формально жанр "Ковалиной книги” – мемуаристика; но вполне "мемуарами” помещенные здесь очерки назвать опять-таки трудно – или даже нельзя, и все по той же причине: отсутствию дистанции. Временнóй, ведь Юрий Иосифович Коваль умер все же не так давно (1995), чтобы "его эпоха” представилась чем-то уважительно далеким, стоящим от сегодняшнего дня на безопасном расстоянии, делающим реконструкцию прожитого корректно-безболезненной. И, что важнее, человеческой: воспоминатели не просто рассказывают о себе в той же мере, что и о Ковале, не отторгаясь от "объекта” повествования, но и создают образ эпохи, которая для них не просто не кончилась – не пройдет, по-видимому, никогда. Это не рассказы о прошедшем; это свидетельство настоящего и о настоящем – во всех смыслах, в которых нам угодно эти слова понимать. А между тем жанр "воспоминаний о настоящем”, насколько известно, не так чтобы уж совершенно освоен литературой: это ведь не прошлое и даже не будущее.

Надо очень любить человека, о котором берешься составлять такой сборник, и очень тонко чувствовать, что можно, чего нельзя, без чего следует обойтись, а что совершенно необходимо, – чтобы так расположить отдельные новеллы-эссе, как сделала это составитель "Ковалиной книги” Ирина Скуридина. Надо уметь ценить текст и любить сами его "формальные” свойства: паузу, контрапункт, повтор, зацепление, перекличку, надо слышать дыхание чужого – чужих – стилей… И ритм, конечно, ритм, но важнее – дыхание. Необходима, неизбежна – но и опасна – здесь перекличка: жизнь Юрия Коваля, во всяком случае, та явная ее сторона, о которой пишут его друзья, была открыта всем, и многие рассказывают – об одном и том же. "Истинная картина может быть составлена из памяти многих”, – замечает Роза Харитонова в очерке "Солнце делает людей красивыми и честными”, но в случае "Ковалиной книги” "истинная картина” по необходимости… не разнообразна; Юрий Коваль предстает перед читателем человеком вовсе не простым, но сложным – не трагически, не ущербно, не унизительно для мира и других людей. Здесь благородство – не надуманное, простота – естественная, доброта – и от "природы”, и от "культуры”… И важно, что один и тот же мотив не выглядит монотонным повторением в следующих подряд очерках. Так "разнесены” в тексте мотивы "эры Водолея”, к которой Коваль, согласно метафоре мемуаристов, принадлежал, или "человека эпохи Возрождения”, которым в глазах друзей – являлся.

Между прочим, сама составитель ограничилась лишь, как говорится, "сухим” биографическим очерком: эмоции, щедро и самоотверженно, она оставила другим…

Рассказчики – не обязательно друзья закадычные; есть среди них и знакомые шапочные, как Михаил Левитин, или даже приятели, с которыми у Коваля наблюдалось, что называется, расхождение во взглядах, как Эдуард Успенский. Однако и в этих случаях малые осколки памяти работают на целое, создавая прежде всего ту мотивную структуру, незаметную и неотменимую, о которой говорилось только что.

До следующего возникновения раз зазвучавшего мотива читатель, поглощенный валом информации, втянутый в бурные события, уже успевает его подзабыть; а натолкнувшись в следующий раз – узнает, а не распознает, и это, в общем, платоновское "узнавание” создает то активное, напряженное поле читательского сотворчества, на которое сам Коваль в своей прозе и рассчитывал.

В результате, с одной стороны, создается чисто экзистенциальное впечатление – дыхание живой жизни, совсем и абсолютно живой, ибо литература в который раз доверительно сообщает нам: а король-то голый, а смерти нет. Больше всего увлекает именно "сама жизнь”, спонтанная, сиюминутная, без плана, не тронутая никаким "составителем”. Но с другой – чувствуется, почти физически ощущается некий прочный каркас, очень тонкая структура, тем более прочная, что – незаметная.

Я не случайно говорю "текст”; при всей разности стилей, разнородности авторских почерков и интонаций перед нами не "сборник” в привычном понимании, а именно книга как единое целое, с необходимой четкой композицией, структурой, выстроенными внутренними линиями и микросюжетами. Коваль – художник и Коваль – писатель; Коваль – музыкант и Коваль – охотник; Коваль – горожанин и Коваль – деревенский житель; Коваль – друг и Коваль – семьянин; Коваль – учитель и Коваль – ученик; эти и многие, многие другие социальные роли, маски, ипостаси то выходят вперед, то отступают на второй план; но ни одной среди прочих не тесно, и это, повторюсь, заслуга составителя "Ковалиной книги”.

Коваль и его эпоха не заслоняют друг друга, и странно видеть, как они, играя и меняясь планами, начинают незаметно друг сквозь друга проступать. Это и конкретные, физические, материальные "приметы времени”, как дома в заброшенных деревнях или фойе Педагогического: "это бывшее фойе бывшего парадного входа, с колоннами по периметру, предполагающими гардероб за ними; с короткой широкой лестницей, ведущей из фойе прямо в огромный трехэтажный внутренний зал нашей альма-матери, с высоким стеклянным потолком, воспетым им (Ю.И. Ковалем. – В. К.) с такою чудной силой в одной из лучших его новелл "От Красных ворот”” (Юлий Ким, "Слово о Ковале”).

Но тут же возникают и приметы иного свойства – ментальные, духовные: "При абсолютно трезвом взгляде на вещи, при полном отсутствии прекраснодушия в нем была совершенно беспечная веселость, всегдашняя готовность смеяться. Поразительная вещь и практически сейчас не наблюдаемая, потому что остроумие, присущее Ковалю и его друзьям, вдруг заменилось в обществе унылым, с моей точки зрения, стебом. Почему так произошло? Почему так произошло во время, которое значительно легче? Нет ответа.

Интересно, почему страшное время рождает таких веселых беспечных людей, такое количество этих людей, какое никогда не родит время менее страшное. Ведь еще 50-е годы, в которые мы учились, были временем страшноватым, а родился Коваль просто в тридцать восьмом. Откуда эта вольная беспечность и совершенное нежелание принимать то, что, в общем-то, и смерть ходила рядом?” (Юрий Ряшенцев, "Человек эпохи Возрождения”).

И оба плана здесь опять-таки перекликаются и перетекают друг в друга, явление растворяется в иной сущности, страшное трансформируется в смешное. Я долго не могла понять, что же имеется в виду во фразе Леонида Мезинова: "В те дни наш островок на Малой Пироговской – Большой Зал, статуя Джозефа, полутемные лестницы – просто сотрясаются от перезвонов гитар”. Большой зал, лестница – понимаю, но – Джозеф? Что сие? Не без труда и не без помощи иных мемуаристов догадалась: Сталин. О да. Джозеф…

Или: "В те годы к мужской дружбе вообще относились куда серьезнее, ответственнее, вкладывая в нее хэмингуэевский смысл товарищества по оружию.

Незначительная осечка в поведении могла привести к долгому разрыву отношений – друг переходил в разряд приятеля, а приятеля вообще списывали с корабля. Так пострадал император Тиберий (один из приятелей Ю.И. Коваля, награжденный этим прозвищем. – В. К.), свергнутый в одночасье за поверхностные рассуждения о живописи и за высокомерное пристрастие к краскам на основе полудрагоценных камней – тертых малахита и лазурита. "Сик транзит”, – побледнел он, покидая мастерскую в Серебряническом переулке. "Пригляди за ним, – попросил меня Юра, – кабы в Яузу не бросился”…” (Александр Дорофеев, "Гусик”).

Пожалуй, лейтмотивов в "Ковалиной книге” два. Первый – это портрет Коваля в жанре "человек-праздник”, изображение, которому веришь именно потому, что из нашего "сегодня” оно выглядит некоторой волшебной сказкой. "Волшебство окутывало каждого, кто попадал в это энергетическое поле – общение с Юрием Ковалем. Что же это было?” (Р. Харитонова).

Второй – это книга "Суер-Выер”, главная в жизни Юрия Коваля.

Начатая в 1955 году, она была закончена в 1995-м – незадолго до смерти автора, который, как свидетельствует каждый, кто затрагивает "Суера”, не собирался умирать, не закончив книги…

1955: "Снова садимся плечом к плечу… кладем посередине листок бумаги… "Стреляем” у кого-то из девчонок лишний карандашик. И один из нас, похрабрее, недрогнувшей рукой выводит на измятом обрывке рвущиеся изнутри, но тем не менее загадочные для самих же себя строки:

"Легкий бриз надувал паруса нашего фрегата. Мы шли на зюйд-зюйд-вест. Может быть, это не был зюйд-зюйд-вест, но так говорил наш капитан Джон Суер-Выер, а мы верили нашему Суеру (Выеру)”.

…Неожиданно, как гром небесный, взрывается под потолком звонок, мадам Френкель плотнее закутывается в свое одеяло, стихают неутомимые папуасские тулумбасы…

Перегнувшись за борт, малюем на нем название корабля – "Корапь” и устремляемся дальше… Морские команды на ходу "подбрасывает” нам чеховский подгулявший на свадьбе адмирал. Грот-фок на гитовы, скрипит ватерлиния, как очумелые носятся на палубе побратимы Дик Зеленая Кофта и Билл Рваный Жилет (мы с Ковалем), мадам Френкель (недурная собой однокурсница Лена Френкель) зябко кутается в свое одеяло…

…Лекция сменяется лекцией, зачетная сессия перерастает в экзаменационную, когда мы наконец подводим свой "Корапь” к острову Каннибалов.

– Сверху, – снисходительно поглядывая на суетящегося внизу лектора, изрекает Коваль, – этот остров напоминал небритую подмышку молодого оранга.

Есть остров! Примерно с полминуты мы дико гримасничаем – так, надо полагать, выглядит со стороны наш самодовольный смех” (Леонид Мезинов, "Острова памяти”).

1995: "Писатель Александр Дорофеев, один из самых любимых Ковалем людей, рассказывал, что недели за три до смерти Юра сидел у Дорофеева, выпивал и рассказывал о своем переводе японской сказки про Белую Кошку, которая прожила тысячу жизней. Не докончив рассказа, Коваль заплакал… На похоронах за траурной процессией шла белая кошка. Потом сидела в стороне и смотрела, как опускают гроб, как засыпают могилу… Что это?” (Сергей Иванов, "Наш старший товарищ”).

Вопрос этот хочется повторить. Очевидно, и впрямь существовала в жизни, появившись внезапно, выкристаллизовавшись и едва ли не затвердев, незаметно растворившаяся впоследствии магия мировой литературы, заменившая и первобытное волхвование, и – на некоторое время – мировые религии. Магия, заставлявшая сбываться нагаданное по книгам; магия художественного слова, столь же сильного, как и первые слова; та суггестия литературы, когда "лексическая единица”, предельно абстрагированная, слово Хлебникова – Хармса – Джойса – Мелвилла – Пруста (и Коваля, и Коваля…) вдруг разрушало границу между "действительностью” и "искусством”, вопреки всем теориям не покушаясь на их пределы. Взрывая значения понятий и вызывая к жизни новые вещи и неожиданные события, слово мировой литературы, вмещая в себя бытие во всей его непредставимой полноте, расплескивалось мириадами оттенков смысла, водопадом, водоворотом блестящих осколков одного-единственного, быть может, "имени”, отменяло разницу между природой и культурой, толкая к сотворчеству и вбирая в себя энергию сотворенного.

В самих художниках – родившихся тогда, когда странная эта магия, порожденная цивилизацией, плоть от плоти печатного станка, странный выкормыш секулярного мира, набирала силу и, основывая, осознавала себя, – предрасположенность или, точнее, обреченность на подчиненное ей существование выражалась через "восхищение чудом речи” (Дмитрий Сухарев, ""Зовемся тоже писателями…””). Недаром же Коваль начинал стихами…

Но – назад, история "Суера-Выера” еще не разыграна до конца.

2005: "К прозе Коваля в своем театре я пришел достаточно случайно. Передо мной стояла одна задача: найти свою веселую книгу. Где ее искать? Все веселье Хармса и веселье Введенского, то есть обэриутское веселье 20-х годов, я перебрал… И я искал такое свое веселье, дающее возможность для построения театра. В тот момент Юлий Ким принес мне "Суера”. "Твой навеки Юлик”, – написал он, и это обязывало меня прочесть роман полностью…

У меня с Юрой связано одно "бумажное” воспоминание. Может быть, это не случайно, а может быть, все это чепуха случайная, но в Малеевке Юра однажды вбежал ко мне в комнату с просьбой дать ему бумаги. Он слышал, что я щелкаю на машинке. А я смотрю и ничего не понимаю: какой-то обрюзгший человек вбегает в комнату, требует бумаги и говорит: "Я дописываю, дописываю, дописываю, дописываю книгу любимую, любимую. Лучшая, главная, главная-главная-главная. Дописываю-дописываю-дописываю”. Что-то он такое белекает, я даю ему бумаги довольно много, и он пишет последние главы "Суера-Выера”… на моей бумаге” (Михаил Левитин, "От нашей бумаги вашей бумаге”).

Слова о "веселой книге” тут же вызывают в памяти образ другого великого писателя эпохи – физически более старшего, душевно – современника, сверстника, союзника, сочувственника в главном: во внутренней свободе, в настоящем внутреннем веселье… Андрея Синявского, конечно.

"Чистое искусство” в середине XX века пережило свое второе – а может, и первое-настоящее – рождение в нашей литературе. Потому что проявляло оно себя именно и только как искусство, не заискивая перед читателем, не крякая перед ним, не заманивая ни "поэзией нравственного поиска (вариант: подвига)”, ни крупной темой (вариант: камерной), ни призывами или лозунгами – ничем. Только своими имманентными внутренними возможностями…

Историк литературы, взявший в руки "Ковалиную книгу”, заметит, что "Суер-Выер” вместе с "Недопеском”, с одной стороны, и "АУА” – с другой, составляет некую триаду, сверхтекстовое композиционное единство. Подобное непременно присутствует в творчестве любого писателя; но у Юрия Коваля оно важно еще и с точки зрения адресата прозы. "Детская” и "взрослая” линия в ней не просто пересекаются – они нераздельны; поскольку каждый писатель, пусть подсознательно, моделирует "своего читателя”, легко представить, как тот, кто в детстве зачитывался историей про свободолюбивого Наполеона XIII, в зрелом возрасте станет наслаждаться изящными отвлеченностями "АУА” или литературностью сюжета "Суера”.

Во всем, что касается творчества, Коваль был по преимуществу "эстетичен”, а не "социален”. "Социальные” же мотивы, которых в его творчестве было множество (от отказа "Нового мира” печатать его, несмотря на ходатайство Домбровского, до появления Коваля около здания суда, в котором происходило слушание дела Петра Якира), в "Ковалиной книге” поданы с тем необходимым чувством меры, которое не позволяет за счет педалирования тех или иных моментов исказить литературную личность. Да и "замалчивание”, "непечатание” Коваля, которое для "целого ряда советских писателей” оказывалось фатальным (вспомним Юрия Трифонова), показано важным, конечно, но – в той мере, в которой, видимо, являлось: не судьбоносным.

Судьба же лежала в иной плоскости – наверное, более всего в чистой стихии творчества, которая и была для Коваля "небесной отчизной”. О ней "Ковалиная книга” заявляет еще раньше, чем читатель открывает ее, – с обложки художника Валерия Калныньша: лестница-лествица, то ли обычные деревенские мостки с кое-где прогнившими досками, то ли уходящая вдаль торная дорога. А когда в мемуарных очерках говорится об иконах Коваля, которые как бы и не иконы вовсе, то глаз почему-то возвращается именно к этой обложке.

То ли лестница, то ли лествица. Тайная грусть. Тайна личности. Языковая игра. Впрочем, не только языковая…

Вера Калмыкова, "Октябрь"

другие книги этого автора:
Ковалиная книга: вспоминая Юрия Коваля
Тираж: 2000 экз.
ISBN 978-5-9691-0315-3
84x108/32, 496 страниц, иллюстрации: Нет.
Купить бумажную книгу
в «Лабиринте»


d_serpokrylov:
Делюсь первым внятным письменным отзывом на книгу из Живого журнала ковалелюба с говорящим ником Сhugaylo:

Не могу подобрать другого слова – упиваюсь чтением. До мурашек по коже. Давно не испытывал столь сильных радостных эмоций. Счастливое и редчайшее совпадение, когда и жизнь и творчество человека суть проявления одной и той же силы, силы любви к людям, к природе, миру. И люди, природа, мир отвечают ему взаимностью.
Есть ядро – гениальная проза Юрия Коваля – а тут я погружаюсь в некое обрамление, в то, из чего эта проза вырастала, в его дни и ночи, веселье и грусть, друзей и путешествия. И с каждой почти страницы звучит его голос – голос друга.
Все, кто любит творчество Юрия Коваля, уверен, получат великое наслаждение от чтения этой солнечной книги.
А ещё она о том, как нужно жить щедро.
...
Помимо общей атмосферы там есть просто чудные места, а Ряшенцев так говорит моими словами - я всем знакомым уши прожужжал о том, Что "Суер-Выер" одна из лучших книг ушедшего столетия, что если с кем сравнивать здесь Коваля, то с Гоголем, и читаю у Ряшенцева - Гоголь чистой воды.
...
Замечательно Александр Дорофеев о нем написал.
"О жареный пупок!" - воздевал он, как авгур, руки к летящим в небе весенним гусям. И огорчался, если не находил в окружающих созвучного восторга.
...
Так хорошо они про Коваля пишут, черти! То и дело рассмеяться в электричке хочется, а то и слезу пустить.



И строчка из cтатьи Виктора Притулы "Мемуары. Невымышленность жанра " в газете "Слово"

В «Ковалиной книге» полсотни людей вспоминают замечательного человека, которого невозможно было не любить за его необыкновенный талант смотреть на мир глазами ребёнка, всё время этот чудный мир постигающего.


avatar

21 мая 2008 16:39


[Ответить]






d_serpokrylov:
"Ковалины"
Евгений Белжеларский
Журнал "Итоги" №22, 26 мая 2008 г.


В 90-е, когда Коваль дописывал свои последние вещи, случился издательский бум, и литературные критерии поменялись. Вдруг очень резко поднялась "продвинутая литература" (честное слово, это не подростковый сленг, а словечко из издательского арго). Для обывателя попроще - детективы да амуры. Для высоколобых - философические кувыркания через собственные плечи. Из-за этих кувырк-коллегий много чего забылось. Кто нынче вспоминает о Юрии Казакове, кто знает Олега Стрижака? Многие ли интересуются прозой Владимира Шарова и ищут ее в книжных супермаркетах? А исход известен: не попал в издательские святцы - пиши пропало. Вот и писатель Юрий Коваль удостоился куда меньшего внимания, чем заслуживал. Имеющий все права на звания классика и в узком кругу его получивший, он по вине культур-менеджеров был как-то упущен из виду читателями. Отчасти это случилось и по другой причине. Оттого, что Коваль с его сентиментальным символизмом и натурализмом стоял явно в стороне от литературного модернити. Потому и последователей, кажется, не оставил.

"Ковалиная книга", вышедшая недавно, как бы пытается вернуть писателю долги. Во всяком случае, эта извиняющаяся интонация чувствуется в воспоминаниях тех, кто знал Коваля когда-то и вот теперь вписал несколько страниц в этот сине-желто-зеленый том. А между тем собраны здесь - нет, не собраны, собрались! - очень многие. Ким, Татьяна Визбор, Битов, Ерофеев, Татьяна Бек... Друзья, родственники, современники, товарищи по студиям и богемным салонам. Среди множества мемуаров малоизвестное интервью с самим Ковалем и кусок его переписки. Из которого можно узнать, например, о том, как мучился он, пытаясь пристроить свою последнюю и самую главную вещь "Суер-Выер" в издательствах и толстых журналах. В тех самых толстых журналах, чья звезда в девяностые как раз закатилась. Ибо наступали уже слоновьей поступью глянец, пиар и всякий прочий люциферский формат, вызванный к жизни volens nolens самими же "толстяками", открывшими дорогу среди прочего и вездесущим рыночным ценностям. "Зачем же он брал, читал, заказывал аннотацию? Я считаю, что это вежливая форма отказа. "Суер" не понравился! Катаюсь по полу, грызя ковер!.." Лишь после долгих мытарств роман появился в "Дружбе народов", а впоследствии неоднократно подвергался инсценировкам.

Окончание следует.

avatar

26 мая 2008 20:17


[Ответить]






d_serpokrylov:
«Ковалины»
(Окончание)
Интересно и другое. До какой степени глубочайший "Суер-Выер" не был понят. Не знаю, осознавал ли сам Коваль, что по-другому и быть не могло, потому что во времена золоченых ситечек подобные вещи воспринимаются только как глумливо-стебные. В таком же тоне нередко отзываются о Ковале те, кто был поднят тогда на вершины литературных олимпов. Впрочем, иногда к ухмылке примешивается горечь. Вот странное, юродское, но верное суждение Виктора Ерофеева: "Во время перестройки вся литература добра провисла. Сатанисты купили себе машины, а добрые писатели продолжали ездить на метро. Сатанисты изъездили мир и увидели многое, а добрые писатели продолжали ходить в лес по грибы... Есть люди, которые не должны умирать по определению, - умные, отзывчивые. Писатель К. недавно умер. Неожиданно. Вдруг. Он шел наперекор времени. А мы, выходит, плывем по течению? Или как?" Выходит, плывете. Да что там, уже приплыли.

http://www.itogi.ru/Paper2008.nsf/Articl
e/Itogi_2008_05_24_01155539.html

avatar

27 мая 2008 00:17


[Ответить]






d_serpokrylov:
...Но я не то чтобы эту книжку рекламировал. Она на любителя.

Обрывок записи из Живого Журнала одного литературоведа.

avatar

3 июня 2008 03:28


[Ответить]






d_serpokrylov:
Виктор Ерофеев
Анонс на ток-шоу "Апокриф"

Дело в том, что друзья Юры Коваля, замечательного детского писателя, в конце концов создали книгу благодарности этому писателю.
Это был просто великий детский писатель, удивительный человек, удивительного тепла.
И вот друзья и поклонники, и ученики написали книгу.
"Ковалиная книга".
Тоже хорошее название – "Ковалиная книга".
Пусть таких книг будет больше.


А потом прозвучали пространные цитаты из Юрия Ряшенцева, Тани Бек, Андрея Битова

avatar

19 июня 2008 12:27


[Ответить]






d_serpokrylov:
Евгений Лесин о Ковалиной книге. Независимая газета:

Его любили облака
Вышла книга воспоминаний о писателе Юрии Ковале

Ковалиная книга: Вспоминая Юрия Коваля. – М.: Время, 2008. – 496 с.
Юрий Иосифович Коваль (1938–1995) умел все: он был поэтом и прозаиком, скульптором и художником, замечательно пел и был страстным охотником и рыболовом. Автор знаменитых детских книжек «Приключения Васи Куролесова» (1974), «Недопесок» (1975), «Пять похищенных монахов» (1977) и др. Его последняя книжка «Суер-Выер», которую он писал с 1955 года, вышла уже после смерти. Окончив Московский государственный педагогический институт с дипломом учителя русского языка и литературы, истории и рисования (я же говорю: умел все, как Леонардо), он работал в сельской школе в Татарии, в школе рабочей молодежи в Москве, потом в журнале «Детская литература». Вместе с ним в МГПИ учились Юрий Визбор и Юлий Ким, поэт Юрий Ряшенцев, режиссер Петр Фоменко. Его близкими друзьями были скульпторы Владимир Лемпорт, Вадим Сидур и Николай Силис. Одним из своих учителей считал замечательного сказочника Бориса Шергина, писал о нем.
В конце 80-х журнал «Мурзилка» предложил ему работать с семинаром начинающих детских писателей. Когда времена изменились (лихая перестройка и последующие 90-е, сами понимаете) и зарплату ему платить перестали, семинар не закрылся, а просто переместился в его мастерскую на Яузе. Ирина Скуридина, составитель «Ковалиной книги», в небольшой статье, завершающей сборник, пишет о семинаре: «Удивительно, но «семинаристы» Коваля встречаются до сих пор и, как прежде, читают друг другу свои новые вещи». Часть из «семинаристов», например Марина Москвина, напечатаны и в книжке, составленной Скуридиной. «Я все помню, связанное с ним, с самой первой встречи, так бывает. Много лет я носилась с идеей сделать о нем шикарную радиопередачу. И вот, когда в конце концов я пришла к нему с диктофоном, обнаружилась ужасная вещь – у меня уже не было никаких вопросов, так хорошо было просто сидеть у него в мастерской...» Ага, так бывает. Вся жизнь и сорок пять минут, как пишет Москвина чуть далее.
Хорошо бы, конечно, чтобы вся жизнь и не сорок пять минут, а еще лет двести-триста, но так уже не бывает.
(Продолжение следует)

avatar

6 июля 2008 11:47


[Ответить]






d_serpokrylov:
(продолжение) В «Ковалиную книгу» вошли воспоминания и статьи о Ковале (некоторые опубликованы в разное время, большинство записано и подготовлено к печати составителем специально для данного издания), тексты радиопередач, интервью, фрагменты писем Юрия Коваля и пр. О Ковале говорят и пишут Юлий Ким, Андрей Битов, Виктор Ерофеев, Виктор Чижиков, Ия Саввина, Марина Тарковская, Юрий Ряшенцев, Эдуард Успенский, Сергей Иванов, Марина Бородицкая, Дмитрий Сухарев и многие другие. Два текста Татьяны Бек. В том числе и «Стихи Ковалю» (из ее книги «До свиданья, алфавит»):
При тросточке, над бездной
Шел человек чудесный
С ужасной бородой,
С улыбкой неуместной
И тайною бедой...
Общий лейтмотив воспоминаний: его любили все. «Коваля любили решительно все – писатели и читатели, дети и взрослые, мужчины и женщины, люди простые и люди в шляпах. Любили собаки, кошки, птицы, рыбы, бабочки, деревья, травы, звезды и облака...» (Эльмира Блинова).
Очень характерны коротенькие воспоминания писателя Александра Етоева, автора одной из моих любимых книг «Душегубство и живодерство в детской литературе». История вкратце такова. Конец 80-х. Про Коваля напечатали ругательную статью, Етоев написал письмо в журнал «Юность», подписался «А.В.Етоев». Его письмо не напечатали, но переслали Ковалю. И вот ответ Коваля:
«Александр Васильевич?
Анатолий Викторович?
Не знаю. Но совершенно очевидно:
Дорогой друг А.В.Етоев!..»
Думаю, не стоит объяснять читателям, что Етоев – Александр Васильевич.
Теперь о любви. Солженицын, например, лучше всех своих читателей вместе взятых. Достоевский – хуже самого последнего из своих читателей, хуже даже самого последнего из своих персонажей. Поэтому оба они – великие писатели, но Достоевского еще и перечитывать можно.
Такие же авторы, как Довлатов, Венедикт Ерофеев или Коваль, лучше не читателей и не персонажей, а себя как писателя. Больше себя как писателя. Их не любят, в них влюблены. Их ревнуют. И даже те, кто с ними знаком только по книжкам, ведут себя так, будто вчера всю ночь пробухали. Достоевский, уверен, Етоеву ответил бы примерно так: «Амнеподист Виссарионович? Антиох Варлаамович? Не знаю. Но совершенно очевидно: Сволочь ты, А.В.Етоев...» и так далее. Впрочем, ему можно, а мы лучше прочитаем воспоминания о Ковале, а потом перечитаем «Васю Куролесова».

2008-07-03 / Евгений Лесин

avatar

7 июля 2008 00:53


[Ответить]






d_serpokrylov:
Библиогид о Ковалиной книге:
Книга воспоминаний — не самое лёгкое чтение. В том смысле, что современники вспоминают человека весёлого, яркого, внутренне свободного и счастливого, но уже ушедшего от нас. Боль расставания, порой сконцентрированная до состояния эссенции, порой едва уловимая, наполняет книгу о Юрии Ковале до краёв. Но она же делает её живой, искренней и… любовной. Да, если хотите, «Ковалиная книга» — самый настоящий любовный роман. Потому что Юрий Осич, если верить очевидцам, не оставлял равнодушным никого.
«Коваль — планета с мощным гравитационным полем», — написала одна из его учениц. Правда. Это ощущаешь даже по детским книгам. Вернее, именно по детским книгам ощущаешь это более всего. Потому что здесь — в простых словах и незатейливых сюжетах — негде спрятаться, нечем себя «приукрасить» — ты такой, какой есть, — не больше, не меньше. А Коваль — он такой!
«Бугор сплошь был усыпан божьими коровками, как давешние болотные кочки клюквой». Всего одна фраза из «Чистого Дора», а невозможно просто перевернуть страницу и забыть. Так и стоит перед глазами картинка, так и крутишься возле этих слов. Интересно, сколько таких вот «спутников» у Юрия Коваля? Полсотни тех, кто написал воспоминания для этого сборника. А ещё многие тысячи его читателей. Вот и выходит: Коваль — планета с очень мощным гравитационным полем.
Да, пассаж получился претенциозный. Но это беда почти всех, кто пишет о Ковале. Хочется-то, чтоб было как у Мастера! Просто, спокойно, красиво. А получается не всегда. Потому и бродит по страницам «Ковалиной книги» небольшой табун прекрасных, но неприкаянных орионов, а фраза о чёрных лебедях с красным носом после десятого поминания становится общим местом.
Конечно, отфильтровать этих «небесных странников» должен был бы составитель или редактор. Но не отфильтровал. Пожалуй, не из лености или равнодушия, а из деликатности, из желания сохранить авторские тексты, так сказать, в первозданном виде.
Текстов этих, заметим, набралось в «Ковалиной книге» немало (их могло быть значительно меньше; сборник бы не потерял, а только выиграл в стройности и цельности). Юрия Иосифовича вспоминают родные, близкие, друзья, знакомые, коллеги по писательскому и всякому другому художественному ремеслу, ученики и просто читатели (такие, как, например, Юрий Норштейн). Здесь же приводятся письма самого Коваля и несколько интервью с ним.
Сборник получился многоголосым. Несколько избыточным, но, несомненно, интересным. Быть может, потому, что очень разные люди смотрят не только на Юрия Коваля, но и друг на друга. Эти внутренние связи помогают увидеть и человека, и время, и того, кто ушёл, и тех, кто остался.

И.Казюлькина
http://www.bibliogid.ru/news/ann/48AD2E2

avatar

17 сентября 2008 00:15


[Ответить]






d_serpokrylov:
Вера Калмыкова
Тысяча и одна жизнь Юрия Коваля

Писать о “Ковалиной книге” трудно, поскольку писание – а тем более заведомо оценочное “рецензирование” – требует дистанции между прочитанным и прочитавшим. А эта дистанция никак не желает появляться; “Ковалиную книгу” хочется читать с начала и до конца и по кругу, глазами и вслух, своим и чужим детям, взрослым, друзьям и полузнакомым, гражданам в метро, троллейбусе или, страшно сказать, на службе. Она захватывает не меньше, чем в детстве “Недопесок” или позже – “АУА”; в ней чужая прожитая жизнь, данная в концентрированной, да что там – в предельно сжатой форме, бьется и пульсирует, пульсирует и бьется, с невероятной щедростью заряжая своим биеньем.
Формально жанр “Ковалиной книги” – мемуаристика; но вполне “мемуарами” помещенные здесь очерки назвать опять-таки трудно – или даже нельзя, и все по той же причине: отсутствию дистанции. Временнуй, ведь Юрий Иосифович Коваль умер все же не так давно (1995), чтобы “его эпоха” представилась чем-то уважительно далеким, стоящим от сегодняшнего дня на безопасном расстоянии, делающим реконструкцию прожитого корректно-безболезненной. И, что важнее, человеческой: воспоминатели не просто рассказывают о себе в той же мере, что и о Ковале, не отторгаясь от “объекта” повествования, но и создают образ эпохи, которая для них не просто не кончилась – не пройдет, по-видимому, никогда. Это не рассказы о прошедшем; это свидетельство настоящего и о настоящем – во всех смыслах, в которых нам угодно эти слова понимать. А между тем жанр “воспоминаний о настоящем”, насколько известно, не так чтобы уж совершенно освоен литературой: это ведь не прошлое и даже не будущее.


Продолжение статьи журнала Октябрь по этой ссылке: http://magazines.russ.ru/october/2008/9/
ka20.html

avatar

23 октября 2008 03:22


[Ответить]






d_serpokrylov:
Александр ЯКОВЛЕВ      «Я вымазан весной и лесом»

Студенчество – время особое, кто ж того не знает! Именно в эту пору молодой человек, ещё не очень серьёзно относящийся к жизни, начинает поход в свою взрослую судьбу. Очень своеобразный писатель Юрий Иосифович Коваль (1938–1995), который в этом году мог бы отметить 70-летие, учился в Московском государственном педагогическом институте им. Ленина на факультете русского языка и литературы. Что представлял собой МГПИ в середине 50-х? Там учились Юрий Ряшенцев, Пётр Фоменко, Юрий Визбор, Владимир Красновский, Юлий Ким, Ада Якушева… Стихи, стихи, авторская песня… Среди таких людей нельзя было остаться в стороне от всеобщего увлечения словом, пусть и с ироническим подчас отношением: Малый, ты тоже, небось, поэт? Ты тоже дурак, малый! И даже с горестным, как в письме к Розе Харитоновой: «Ты одна знаешь, что я бездарен, как забор».

Позднее в рассказе Ю. Коваля о Борисе Шергине появляются такие строки: «Слово – ветр, а письмо-то век!» Так, от студенческих «ветряных» капустников и озорных песен под гитару, Коваль шёл к осознанию слова вечного.

Прошли годы. Юрий Коваль стал писателем, художником, сценаристом замечательных мультфильмов. Он снимался в кино, писал песни и пел их неповторимо.

Многогранность его личности объясняет, почему насколько разным он выглядит в воспоминаниях друзей, коллег, современников. Хотя на самом деле получившаяся книга – не воспоминания о писателе Ковале. Это воспоминания об эпохе, воспоминания о становлении творческой личности и её взгляде на мироздание. И о том, почему серьёзный писатель уходит в детскую литературу.

В начале 1960-х годов Коваль начал публиковать произведения именно для детей. Наиболее известные: «Приключения Васи Куролесова», «Кепка с карасями», «Недопёсок», «Пять похищенных монахов», «Полынные сказки». Созданные им герои: Вася Куролесов, песец Наполеон Третий, картофельная собака Тузик и другие – были любимы детьми за чистоту и непосредственность взглядов на мир этих, вроде бы совершенно литературных, героев. А увлекательные сюжеты усиливали читательский интерес к произведениям Коваля. Писателя наградили дипломом А. Гайдара, Юрий Иосифович стал лауреатом Всесоюзного конкурса на лучшее произведение для детей.

При жизни было опубликовано около 30 его книг, в основном детских или, как «Листобой» и «Самая лёгкая лодка в мире», адресованных как маленьким, так и взрослым читателям.

Коваль подолгу жил в деревне Чистый Дор, запечатлённой во многих его рассказах, и на Цыпиной Горе близ Ферапонтова монастыря (Вологодская область). Поэтому в его прозаических миниатюрах так много сказано о животных, о явлениях природы и деревенских жителях: дедушке Зуе, Пантелевне и др. 
(Продолжение следует.)

avatar

23 ноября 2008 02:49


[Ответить]




добавить комментарий
    Московские новости

© Издательство «Время», 2000—2015