Скоро
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
Михаил Александрович Шолохов

Всемирную славу и Нобелевскую премию по литературе Михаилу Александровичу Шолохову (1905—1984) принес четырехтомный роман «Тихий Дон». Но для тех, кто ценит талант Шолохова, сегодня ничуть не менееважно и интересно взглянуть на исток грандиозной эпопеи — рассказы, созданные в 1924—1926 годах. Лаконичные, достоверные, жестокие свидетельства трагической эпохи были объединены писателем в три сборника: «Донские рассказы», «Лазоревая степь» и «О Колчаке, крапиве и прочем». Было ясно, что продолжение последует. «В “Шибалковом семени” уже виден автор “Тихого Дона” (Дмитрий Быков). Вполне логическим завершением книги служит поздний шолоховский шедевр — рассказ «Судьба человека» (1956). На излете творческой биографии писатель словно вновь переводит взгляд с огромной исторической панорамы на лицо столь любимого русской классикой «маленького человека». Масштаб героя не определяется числом выделенных ему страниц — Андрей Соколов так же близок и дорог отечественной литературе, как и Григорий Мелехов.

читать дальше

Донские рассказы
Илья Эренбург

В июне 1922 года Илья Григорьевич Эренбург (1891—1967) писал Марине Цветаевой: «Отдых у меня чудной: позавчера начал новую книгу. “13 трубок” (13 историй). Каких? Гнусно-мудро-трогательных… Возможно, что эта классификация чужих трубок (жизней) поможет найти некое равновесие». Вначале трубки, описанные Эренбургом, не имели названий — он их просто нумеровал. Но, приобретя огромную популярность у читателей, трубки заслужили и имена собственные: Трубка коммунара, Трубка солдата Пьера Дюбуа, Трубка лорда Грайтона, Трубка миллионера ван Эстерпеда, Трубка племени Гобулу, Трубка бога Калабаша, Трубка киноактера… «Эренбург в столь занимательную форму облек здесь свои размышления о многих важных вещах — о войне и мире, о любви и ненависти, о жизни и смерти, о добре и зле, об истине и заблуждениях, наконец, просто об игре случая в судьбе человека» (Борис Фрезинский). Созданный на заре литературной карьеры будущего знаменитого писателя, сборник «13 трубок» остался одним из самых любимых и самых читаемых его произведений.

читать дальше

Тринадцать трубок
Александр Радищев
Кто проходил в школе «Путешествие из Петербурга в Москву», наверняка вспомнит чудище, которое «стозевно и лаяй». Войне с этим чудищем — российским самодержавием — и посвятил свою разоблачительную книгу прозаик, поэт, философ-вольнодумец, государственный чиновник Александр Николаевич Радищев (1749—1802). Говоря сегодняшним языком, это был классический самиздат — типографию Радищев оборудовал дома. Автор ство не удалось сохранить в тайне, Радищев был арестован, судим, приговорен к смерти Екатериной II, казни избежал, был сослан, возвращен на службу Павлом I, то ли покончил с собой, то ли выпил яд по ошибке… А книга жила своей жизнью, ее уже нельзя было ни отменить, ни арестовать, ни запретить. Декабристы на допросах называли Радищева среди своих учителей. Пушкин в черновике «Памятника» написал «Вослед Радищеву восславил я свободу». Потом заменил Радищева на «мой жестокий век». Век был действительно жесток, но и с гибелью самодержавия другой добрее не настал. Да и следующий за ним. «Поехавши из Петербурга, я воображал себе, что дорога была наилучшая». Увы, Александр Николаевич, дорога лучше не становится, хоть и другие чудища лают на либералов-демократов, но все так же стозевно.

читать дальше

Путешествие из Петербурга в Москву
Александр Солженицын
Когда в сентябре 1962 г. Лидия Чуковская спросила Анну Ахматову, читала ли она еще не напечатанную историю одного дня одного лагерного заключенного и что о ней думает, ответ великого поэта был ясен и тверд. «“— Думаю? Эту повесть о-бя-зан про-чи-тать и выучить наизусть — каждый гражданин изо всех двухсот миллионов граждан Советского Союза”. Она выговорила свою резолюцию медленно, внятно, чуть ли не по складам, словно объявляла приговор». Сейчас — более, чем полвека спустя — ясно, что сказанное Ахматовой должно быть распространено и на два рассказа Александра Солженицына, появившиеся вслед за «Одним днем Ивана Денисовича» и крепчайше с ним связанные. В мире, где власть основана на лжи и жестокости, где их флюиды пронизывают все бытие, чудовищное зло могут творить не только прирожденные негодяи, но совестливые, честные, жаждущие справедливости люди («Случай на станции Кочетовка»). Этот мир как-то да держится лишь потому, что обретаются в нем неприметные, а то и невзрачные с виду, но истинно чистые душой люди, увидеть которых дано русскому писателю («Матрёнин двор»; первоначальное название рассказа — «Не стоит село без праведника»). Возможно, будь завет Ахматовой расслышан и исполнен, страна наша и мы сами были бы несколько иными, чем сейчас.

читать дальше

Один день Ивана Денисовича
Константин Паустовский

Константин Георгиевич Паустовский (1892—1968) нашел в лесном Мещорском краю «самое большое, простое и бесхитростное счастье». Наверное, лишь очень наивный и неподготовленный читатель отнесет рассказы и повести Паустовского о любимой его стороне к «заметкам натуралиста» — тут все в неразрывном единстве. И обаяние «тихой и немудрой земли под неярким небом». И удивительно талантливые деревни («в Солотче почти нет избы, где не было бы картин. Спросишь: кто писал? Отвечают: дед, или отец, или брат»). И глубокие размышления о сути человеческого предназначения на земле. Интересное обстоятельство: из семинара Паустовского в Литинституте вышли Владимир Тендряков, Григорий Бакланов, Юрий Бондарев, Юрий Трифонов, Борис Балтер — кажется, более «городских» писателей трудно и подобрать. Конечно, творческим даром их наделила природа, но наверняка кое-что вложил в души и объяснил учитель. Ну, например, вот так: «Вдохновение входит в нас, как сияющее летнее утро, только что сбросившее туманы тихой ночи, забрызганное росой, с зарослями влажной листвы. Оно осторожно дышит н ам в лицо своей целебной прохладой». Это вдохновение — из Мещоры родом.

читать дальше

Мещорская сторона
Эрнст Теодор Амадей Гофман

Прочесть эту книгу вам следует хотя бы потому, что она написана котом — котом по имени Мурр. Этому коту даже поставлен памятник в немецком городе Бамберге. Сидит Мурр на правом плече своего хозяина, сам памятник стоит на площади, носящей имя его хозяина, перед театром имени все того же хозяина. Так что придется, не смотря на явное неудовольствие кота Мурра (прочитав книгу, и вы узнаете его характер), назвать имя его хозяина: Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776—1822). Да, этот кот весьма эгоистичен и ужасно патетичен. Зато благодаря этому коту у вас есть возможность познакомиться с великим композитором Иоганнесом Крейслером, страницы жизнеописания которого Мурр использует в качестве промокашек… Ну и заодно понять, каково жилось в реальной Германии начала ХIХ века реальному писателю, капельдинеру, художнику Эрнсту Теодору Гофману, написавшему под конец жизни великий роман, который соединил в себе трагическое, ироническое, романтическое и смешное. Ровно так, как это и бывает в жизни — что человеческой, что кошачьей.

читать дальше

Житейские воззрения кота Мурра
Лев Николаевич Толстой
О трилогии Льва Николаевича Толстого (1828—1910) «Детство. Отрочество. Юность» Дмитрий Писарев сказал: «Никто далее его не простирает анализа, никто так глубоко не заглядывает в душу человека, никто с таким упорным вниманием, с такой неумолимой последовательностью не разбирает самых сокровенных побуждений, самых мимолетных и, по-видимому, случайных движений души». Следует добавить, что заглядывает писатель в душу ребенка, подростка, юноши, что до него психологию детства так пристально никто не изучал и не описывал и что это его первое художественное произведение. Трилогию не зря называют автобиографической, ведь история взросления Николеньки Иртеньева точно и подробно передает все этапы духовного становления самого Толстого. Первая влюбленность, детские обиды, потеря матери, острое чувство несправедливости, первое предательство, смена моральных ценностей… В финале книги ее герой заводит тетрадь с правилами, по которым он собирается жить всю дальнейшую жизнь, не изменяя своим принципам. Эти принципы очень скоро станут известны миру, и к человеку, который их так верно сформулировал, юноши и отроки многих следующих поколений будут обращаться с вопросом «Как жить, Лев Николаевич?».

читать дальше

Детство. Отрочество. Юность
Николай Васильевич Гоголь

Гоголь назвал «Мертвые души» поэмой, тем самым заявив о высоком строе и грандиозном масштабе своего заветного труда. Меж тем предложена читателям комическая история о том, как внешне благонамеренный и за урядный господин средней руки (по скрытой же сути, едва ли не Наполеон) проворачивает невероятную аферу, мороча одних примитивных «существо вателей», сторговываясь с другими и вдруг получая сокрушительный отпор от третьих, отнюдь не блещущих умом и добродетелями. По выходе первого тома поэмы часть публики прочитала ее как злобное глумление над извечно мертвой страной, населенной людьми без душ, но для других читателей сочинение Гоголя стало откровением о державе до времени незримых святых и богатырей, пророчеством о будущем величии России и русского человека. Мало найдется в европейской словесности книг, способных тягаться с первым томом «Мертвых душ» поэтическим совершенством, однако Гоголь полагал явленную публике часть поэмы «похожею на приделанное губернским архитектором наскоро крыльцо к дворцу, который задуман строиться в колоссальных размерах». Полтора с лишком века читатели разных складов пытаются уразуметь, чем должна обернуться негоция Чичикова, кто покачивается в уютной бричке и куда несется Русь. Попробуйте и вы.

читать дальше

Мертвые души
Федор Сологуб

Федор Сологуб (Федор Кузьмич Тетерников, 1863—1927) в историю литературы вошел в первую очередь благодаря роману «Мелкий бес» — одному из самых мрачных и самых обсуждаемых русским обществом между двумя революциями. И разумеется, благодаря стихам — современники уверенно включали его в великую поэтическую когорту Серебряного века. А рассказы оставались как бы вторым планом творчества Сологуба — иногда эскизом, очень часто «зародышем» будущего романа или драмы. Но именно в силу этого в рассказах нашли отражение все главные мотивы и приметы сологубовского творчества: декадентство и символизм, эстетизация «смерти утешительной» и душевных мук, обращение к сатане как к неизбежной противоположности Бога. Часто героями его рассказов становились дети или подростки, их наивные чувства и представления позволяли Сологубу обойтись без «налета культуры» у героев, дать волю фантазии. «Ведь и в романах у него, и в рассказах, и в стихах — одна черта отличающая: тесное сплетение реального, обыденного с волшебным. Сказка ходит в жизни, сказка обедает с нами за столом — и не перестает быть сказкой» (Зинаида Гиппиус). Сказка, правда, страшноватая, этого у Сологуба не отнять.

читать дальше

Жало смерти
Федор Михайлович Достоевский

Повестями «Белые ночи» и «Неточка Незванова» жизнь Федора Михайловича Достоевского (1821—1881) словно разрубается надвое — до ареста и после. Остается в прошлом герой «ночей», мечтательный, робкий человек, ровесник автора («Поверите ли, ни одной женщины, никогда, никогда! Никакого знакомства! И только мечтаю каждый день, что наконец-то когда-нибудь я встречу кого-нибудь»). Так и не будет дописана история талантливой и не слишком счастливой Неточки (но она предвосхитит тему страдающего ребенка, которая станет постоянной в творчестве Достоевского). В 1849 году, вскоре после публикации «Белых ночей», за участие в революционном кружке петрашевцев писатель будет арестован и заключен в Петропавловскую крепость. К незавершенной книге о Неточке он сможет вернуться лишь спустя десятилетие, после того как отбудет каторгу и ссылку — но он просто оборвет роман, превратив его в повесть, потому что это будет уже совсем другой писатель. «Впереди были крупнейшие романы мирового уровня, главные романы русской классики, которые давно уже именуют “гениальным пятикнижием”» (Людмила Сараскина), но от боли за неприкаянных героев раннего Достоевского, от сострадания к ним сердце щемит и сегодня.

читать дальше

Белые ночи. Неточка Незванова
Фазиль Искандер

Фазиль Абдулович Искандер (1929—2016) за свою долгую писательскую жизнь сочинил и густо населил огромный, цветущий, достоверный, как фолкнеровская Йокнапатофа, мир, в котором мальчику Чику принадлежит совершенно особое место. Это ведь не совсем посторонний автору мальчик, мы же догадываемся, что Чик — это во многом сам автор, который мудрыми, всепонимающими глазами всматривается в детство своего героя (свое детство?). И каждый шаг Чика, каждая новелла о нем — это путь взросления человека, который постигает правду жизни, учится отделять невежество от знания, а добро от зла. Укрывшись в кроне развесистой груши, Чик задает себе и мирозданию вечные вопросы — от тайны образования планеты Земля до зарождения на этой планете человеческой совести. При этом рассказы о Чике напрочь лишены назидательной патоки, в них, как и в реальной жизни, есть место злодейству и лжи, глупости и обману. Но «Чик точно знал одно, что та часть головы, которая определяет, что справедливо и что не справедливо, у него работает очень здорово. Этого Чик не сказал бы про многих взрослых». Что ж, у взрослых, которые прочтут книгу о Чике, есть шанс исправиться.

читать дальше

Детство Чика (Серия «Сквозь время»)

« СЮДА   |   ТУДА »

1 2 3 4 5

    Поддержка Правительства Москвы

© Издательство «Время», 2000—2017