Главная
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
просмотров: 3 291 | Версия для печати | Комментариев: 0 |

Давид Самойлов и Бродский

2010 год — юбилейный сразу по нескольким причинам: 70 лет исолнилось бы Бродскому, 90 — Самойлову, и ещё 23 февраля — дата, когда 20 лет назад умер Давид Самойлов. По этому поводу в печати вышло много публикаций. 1 июня «Частный корреспондент» опубликовал сразу две статьи, посвящённые замечательным русским поэтам, и обе принадлежат перу Александра Давыдова.
 
Давид Самойлов и Дезик
Неюбилейные заметки умного дурака о своём отце
В этом году исполнилось 20 лет со дня смерти Самойлова и 90 лет со дня его рождения. Поэт не любил официальных торжеств, его стихией было дружеское застолье. Всю жизнь он творил блистательный образ одновременно мыслителя и гусара по прозвищу Дезик.
Для Давида Самойлова этот год юбилейный. Две круглые даты. 23 февраля исполнилось 20 лет со дня его смерти.
Символично, что Самойлов, которого война, по собственному признанию, сформировала и как личность, и как поэта, умер в воинский праздник.
Того же числа несколькими годами раньше умер лучший друг Самойлова поэт Борис Слуцкий, тоже бывший воин.
Самойлов вёл вечер Пастернака, которого в юности боготворил, потом на некоторое время в нём усомнился, что переживал едва ль не как предательство; вышел за кулисы и тут его сердце остановилось.
Так сплелись главные лейтмотивы жизни Самойлова. Одна из его любимых теорий — поэт всегда умирает своевременно. По крайней мере, для него лично она оказалась верной.
Но хватит о смерти, коль сегодня бодрая дата — день рождения. 1 июня 2010 года Самойлову исполнилось бы 90 лет. По совпадению, в этот раз дурашливому, именно с 1 июня какого-то года Горбачёв ввёл ограничение на торговлю алкоголем.
Дату я запомнил вот почему: когда Самойлов накануне этого события выступал в ЦДЛ, он получил шутливую записку: «Правда ли, что ваш приезд в Москву (из Пярну, где он жил последние годы. — А.Д.) связан с введением сухого закона?»
«Именно, — последовал мгновенный ответ. — Приехал хлопотать, чтоб его перенесли с 1-го на 2-е». Зал грохнул: была известна любовь Самойлова к дружеским застольям.
Невозможно представить Самойлова 90-летним, как и юбилейные торжества по этому поводу. Надо сказать, что он терпеть не мог юбилеи; у нас это, наверно, семейное.
На чужих томился, свои же справлял скромно, в узком кругу, без долгих тостов и славословия. Он и вообще не выносил официоза. (Потому и сознательна неюбилейность этих заметок).
Стихией Самойлова были именно дружеские пиры, позволявшие щедро проявиться его остроумию и артистизму. Они бывали исполнены карнавального духа. Беседа иногда взмывала до высокой патетики, вдруг перебиваясь хлёсткой, иногда и солёной, шуткой или стихотворным экспромтом.
Почти все знакомые Самойлова его считали человеком весёлым и беззаботным. С юных лет он весьма артистично творил блистательный моцартианский образ одновременно гусара и мудреца (тут, конечно, и пушкинская модель существования поэта).
Приятельское обращение «Дезик» служило наименованием этого совершенного жизненного образа, разве что к старости потускневшего и утратившего цельность.
Трудно сказать, откуда пошло прозвище. «Daisy», вообще-то, по-английски «маргаритка». Есть версия, что образованная подруга его матери, впервые увидев младенца, воскликнула: «Да это же просто daisy!» (имела в виду «цветочек»).
«С малолетства я был прозван Дезиком, а поскольку с таким именем не бывает генералов, президентов и великих путешественников, а бывают только скрипачи, вундеркинды и поэты, я избрал последнее, как не требующее больших знаний, — писал Самойлов в своей шуточной автобиографии из книги «В кругу себя». — В войну меня продолжали называть Дезиком, и это помешало мне сделать военную карьеру. Я вынужден был остаться поэтом».
 Разумеется, личность Самойлова во всём объёме была куда сложней и многогранней. Его опубликованные посмертно дневники озадачили даже людей, хорошо его знавших.
Если честно, то и я не представлял всего драматизма внутренней жизни своего отца. Те же, кому не довелось быть знакомым с автором, могли б решить, что он человек угрюмый и желчный.
«Дневники надо читать с поправкой на дурное настроение» , — оговаривал Самойлов. Без этой поправки может возникнуть превратное представление об отношении Самойлова ко многим писателям — и современникам, и классикам.
Тогда как люди, к которым Самойлов, я знаю, относился прохладно, даже критично, вдруг удостоены в дневнике чуть ни восторженных отзывов. Получился некий перевёртыш.
Как ни странно, в этих часто и впрямь раздражённых записях одно из постоянных определений «милый(ая)»: та «милая», этот «милый»… Милы автору, как правило, те, с кем у него не было серьёзных отношений.
К самым же близкими по родству или по духу Самойлов бывал придирчив, может быть, именно потому, что предъявлял к ним наивысшие требования.
Какой же из Самойловых подлинный — радостный Дезик или хмурый субъект его дневников?
Должно быть, оба в равной мере. Дезик, разумеется, не маска, а его светлое, творческое начало. Однако присутствовало в его натуре нечто ещё более сокровенное, возможно, не постигнутое даже им самим, что он не захотел или не сумел доверить дневнику.
Самойлов при всей, казалось бы, простоте, внятности его стихов и жизненного обихода был человеком загадочным. Но это особая тема. Сегодня мне вспоминается именно светлая, праздничная сторона личности моего отца.
И тут уж как не помянуть едва ль не главную тему жизни Дезика? Это женщины. Он любил женщин, и они любили его. Он ценил свои донжуанские подвиги.
Подчас не был чужд и барковианы в своих стишках, сочинённых для дружеского круга, подчёркивая комические моменты плотского проявления чувства, но притом без пошлости.
Вот как я об этом написал когда-то: «В дневнике [Самойлова] мелькают одно за другим женские имена, и каждая лишь стимул страсти, которая всегда всерьёз. Сколь ни был бы краток её порыв, он никогда не был мимолётным. Его влюблённость в Женщину была настойчива, увлечения отдельными — неупорны».
Что подтверждает уже поминавшаяся автобиография: «Первой моей любовью была Наташа, Роза и Анечка. Второй — другая Наташа, Наташа-третья и Рита. Третьей — Ира, Муся, Наташа-четвёртая и ещё, кажется, Таня Циколовская, отличавшаяся особым очарованием».
И комментарий составителя книги, его друга Юрия Абызова: «В биографии Д. Самойлова немалую роль играли высшие чины русской армии, о чём он часто умалчивал, видимо, из скромности. А между тем он любил дочерей шести генералов, двух маршалов и одного генералиссимуса».
Не знаю, как насчёт маршалов и генералов, а его отношения с дочкой одного советского генералиссимуса уже не секрет: о них успели разболтать торопливые мемуаристы. В доказательство храню пачку писем, которую опубликую не раньше, чем к двухсотлетнему юбилею Самойлова.
И всё-таки две женщины занимали в его жизни особое место. Он говорил: «Я был женат два раза и оба удачно».
Лет за пять до смерти отец мне признался: «Больше всего в жизни я любил женщин. Теперь их не будет и жизнь бессмысленна». Его последние годы вовсе не были бессмысленными: он пережил целую историческую эпоху, написал немало стихов. Но это уже было существованьем серьёзным и суровым. Можно сказать, что Дезик умер за несколько лет до кончины Давида Самойлова, оттуда и его печаль.
Последними же словами моего отца, когда он усилиями врача на миг вернулся из смерти, были: «Всё хорошо, всё в порядке». Словно б оставил утешенье родным и друзьям. Верней, они оба — и Давид Самойлов, и Дезик...
Вот думаю, как бы отец отнёсся к этим моим кратким заметкам? Скорей всего, одобрил бы их неюбилейность. Да и вообще, образ умного дурака, надеюсь, был бы отцу симпатичен.
Он ценил бурлеск, к тому ж и ему самому куда легче было понять сложное, чем элементарнейшее. Бывало, он, при своём прозорливом уме, гордо делился со мной и своими друзьями какой-то с трудом им постигнутой простейшей истиной. Так что в этом образе есть нечто и генетическое.
Что ж, вполне фольклорная ситуация. У Самойлова три сына. Из трёх сыновей обязательно один дурак. А что притом умный, так значит в папу.
 
Самойлов и Бродский
Неопубликованное письмо Иосифа Бродского Давиду Самойлову    
В пору их знакомства Бродский относился к Самойлову как младший к старшему не только по годам: Самойлов к тому времени был уже «широко известен в узких кругах». Это в письме чувствуется, как и задиристость Бродского, нежелание склонить голову перед мэтром.
Подумал, что надо сопроводить свои неюбилейные заметки о Давиде Самойлове какой-нибудь публикацией из его архива. Неопубликованных стихов уже не осталось. Зато сохранились два письма Иосифа Бродского.
Одно из них я напечатал в газете «Газета» к предыдущему юбилею. Ниже публикую оставшееся. Это тем более уместно, что 90-летие Самойлова почти совпало с 70-летием Бродского. Думаю, оно представляет историко-литературный интерес, добавляя хотя б маленький штришок к образу юного Бродского и характеризуя взаимоотношения двух поэтов. Они познакомились в начале 60-х.
Вот дневниковая запись Самойлова: «Ленинградские ребята — Бобышев, Рейн, Найман, Бродский. Бродский — настоящий талант. Зрелость его для 22-х лет поразительна… Простодушен и слегка безумен, как и подобает. Во всём его облике рыжеватом, картавом, косноязычном, дёргающемся — неприспособленность к отлившимся формам общественного существования и предназначенность к страданию. Дай бог ему сохраниться физически, ибо помочь ему, спасти его нельзя» (26.9.62).
Жизнь показала, что неприспособленность Бродского Самойлов сильно преувеличивал, как и его простодушие и безумие. Он оказался весьма крепок духом и вполне разумен.
Что ж касается советских «форм общественного существования», которые были Бродскому действительно не по мерке, то вскоре пришли времена, когда стало возможным сменить общество. В своём новом обществе Бродский, как известно, прижился идеально, едва ль ни лучше кого бы то ни было из эмигрировавших писателей.
Поэзию Бродского Самойлов ценил всегда. На вопрос «Кто лучший из современных поэтов?» неизменно отвечал: «Бродский». Что даже и странно: мало какой поэт отдаёт первенство другому. Сейчас это кажется не столь уж очевидным, а тогда тем более.
В пору их знакомства Бродский относился к Самойлову как младший к старшему не только по годам: Самойлов к тому времени был уже «широко известен в узких кругах» (определение Слуцкого).
Это в письме чувствуется, как и некоторая задиристость Бродского, нежелание склонить голову перед мэтром. А мне лично письмо дорого доброжелательным упоминанием моей тогда малолетней персоны, да ещё в одной фразе с Ахматовой. Оказывается, в те времена был прелестен, уж Бродскому-то можно верить.
Однако признаюсь, что в моей неблагодарной памяти из их компании лучше сохранились громогласный Евгений Рейн и красавчик Анатолий Найман.
А.Д.
***
12.Х.62.
из Ленинграда
Дорогой Давид Самойлович!
Не подумайте, Бога ради, что я забыл всё, сказанное по поводу выхода маленькой книжки Галчинского. Мне почему-то сдаётся, что там не окажется трёх стихотворений, которые я Вам решаюсь послать. Мне кажется, что они очень характерны, типичны для Галчинского. Элегичность, скорбь и сарказм. Прочитанные (о, напечатанные!) одновременно, они могут дать представление об их авторе.
Я делал их вручную, без подстрочника, т.е. делал подстрочный перевод сам. Тем не менее, считаю, что уж одно-то из них («В лесничестве») удалось на славу. Надеюсь, Вы ещё не подумали, что я хвалю свой товар. Но и это было бы естественным: взялся за них не от хорошей жизни; потому что подружки из ГОСЛИТа (Издательство, потом называвшееся «Художественная литература», — А.Д.) до сих пор не прислали своих фотокарточек.
«В лесничестве» и «Конь в театре» написаны в 1953 году – году смерти К. И. Г. (Константы Ильдефонс Галчинский, польский поэт, которого они оба тогда переводили, – А.Д.). Третье — «На смерть Эстерины» — в 1948 году; имеет подзаголовок: «…высланной гитлеровцами венецианки» — словом, беженки. Стихи взяты из книги «ВИРШИ», изд. «Чительник», 1956. Это та самая книга, полный перевод которой является нашей общей северной грёзой.
Конечно же, не прошу Вас о письме. Если увидите Женю (Любопытно, что за Женя. Вряд ли Рейн. Тогда, может, Евтушенко, которого Бродский впоследствии терпеть не мог? — А.Д.), передайте ему, пожалуйста, всё на словах. Тем более что слово-то всего одно: «да» или «нет». Если же не Женя, то кто-нибудь другой. Там есть такая девочка, Наташа Горбаневская, поэтесса прекрасная. Она м.б. вам позвонит, а потом она скажет нам: она по временам звонит сюда.
Простите, что не заикался о деньгах. С ними пока дурно. Но обещаю, что во всяком случае к Рождеству верну.
Если после этих всех слов и этого тона, Вы ещё считаете меня человеком, то передайте, пожалуйста, привет от меня Анне Андреевне, Вашей жене и Вашему парню, к-ый, по-моему, прелестен.
Желаю Вам от всего сердца здоровья, покоя, веселья и приезда к нам.
Ваш Иосиф Бродский
P.S. Все стихи нуждаются в разбивке. Но от этого строк будет больше, чем у автора. Что делать?
Публикация текста и комментарий Александра Давыдова


news1
Поддержка Правительства Москвы

© Издательство «Время», 2000—2017