Главная
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»


просмотров: 1 620 | Версия для печати | Комментариев: 0 |

Андрей Дмитриев для "Свободного времени"

Писатель Андрей Дмитриев («Бухта радости», «Призрак театра») опубликовал в газете «Московские новости» статью «Холуй во дворянстве», в которой рассуждает о том, что революцию устроил дворовый люд.
 
Холуй во дворянстве
Андрей Дмитриев о том, что революцию устроил дворовый люд

Оглядываясь по сторонам, я все чаще вспоминаю академика Александра Михайловича Панченко — его умение с толком оглядываться по сторонам. А.М. был близким другом моих родителей, и я с детства его любил. Он мне покровительствовал и во всякий мой приезд в Питер помногу гулял со мной по городу. Глядел по сторонам и быстро находил повод для долгого разговора. Когда-нибудь я, может быть, и напишу свои «Прогулки с Панченко», пока же вспомню лишь одну из таких прогулок.
Мы шли вдоль дворцового фасада. Дворец был занят советским учреждением. Парадный вход был наглухо заперт, новые хозяева дворца проходили к себе на службу через боковую дверь. А.М. спросил, догадываюсь ли я, почему обитатели всех дворцов, присвоенных советской властью, заколотили парадные входы и проникают внутрь через боковые или задние двери. Я не догадывался, и А.М. мне пояснил: таков социальный инстинкт, условный рефлекс, столетиями выработанный у дворни, — входить к себе в людскую через черный ход. Повод для разговора был найден — А.М. развил передо мной свою теорию русской революции. По утверждению А.М., у нас произошла революция дворни. Вне зависимости от того, кто, почему и для чего революцию замысливал, готовил и свершал, движущей силой ее были не интеллигенты-рабочие-крестьяне, а дворовые люди и их дети, хлынувшие в крупные города после отмены крепостного права. Кем бы дворня ни становилась в городе (много кем — от официантов и приказчиков до полицейских, репортеров, предпринимателей, преподавателей, но уж точно не фабричными рабочими), она сохраняла и распространяла свои привычки. Стремление к любого рода власти или как минимум к удобному положению при любой власти. Презрение к чужому, прежде всего крестьянскому труду. Неспособность к созидательной работе, любовь ко лжи, мечта о роскоши и ненависть к свободе. Холуйское пресмыкательство и страх перед вышестоящими, сладострастное стремление унижать и давить нижестоящих. Бывшая дворня, ее идейная и нравственная поросль —, а дворня порождает только дворню, поскольку смысл существования дворни в том, чтобы заиметь и свою дворню, то есть стать вроде как барином, — довольно быстро стала бесчисленной советской бюрократией, еще до всяких агитпропов и революционных лозунгов воспитанной в духе адаптированного ницшеанства для бедных. Латентная ностальгия по усадебному рабству со временем породила пресловутый сталинский ампир, а еще чуть позже — намеки и предания о собственном дворянском происхождении. Язык дворни выработался в новояз. Восторжествовав над кучкой бывших подпольщиков, эмигрантов и красных атаманов в результате сталинского призыва, дворня недаром прозвала своего главаря хозяином — все тот же социальный инстинкт, тот же условный рефлекс, выработанный в барских усадьбах, точнее, в их людских. От этих самых людских, где чужие друг другу семьи дворовых жили вперемешку, А.М. вел происхождение советских коммуналок, сказать точнее, саму идею коммуналок.
Во время той же прогулки А.М. рассказал мне и об изысканиях сотрудников Пушкинского дома, нашедших упоминания о необычной разновидности народного театра в эпоху крепостного права. Родовитые владельцы многих крупных усадеб годами в них не появлялись. Крестьяне работали в поле, их погонялой был нанятый управляющий, но правил бал в имении не он, а дворня. В буквальном смысле бал. Ключница, к примеру, годами была барыней и одевалась в платья барыни. Повар был барином и облачался в камзол барина. Так был разобран весь барский гардероб. Так были разобраны все остальные роли: барчуков, барской родни, барских соседей и друзей. Лакеи называли себя и друг друга именами господ и играли в господ: танцевали экосезы и мазурки, учили, как могли, французский, читали книги из барской библиотеки и вычитывали в них что-то свое, вышивали гладью, секли крестьян и свою дворню на конюшне, устраивали псовые охоты со сворами борзых, с роговой музыкой по жнивью… Кто и где обнаружил упоминание об этом «жанре» народного театра, А.М. не сказал. Но еще долго я примеривался к сценарию костюмного фильма о том, как сидели барские охотничьи кафтаны на дворовых во время тех псовых охот, да что-то не срослось с сюжетом.
Прогулка наша между тем подходила к концу. Была поздняя осень. Мы шли уже по Озеркам, которые А.М. особенно любил. Настал вечер, как-то сразу пала тьма, и мимо нас во тьме с утробным завыванием, с грозными звонами и свистом, весь в полыхании желтых фар, в лучах прожекторов, в мерцании фонарей на бамперах, со скоростью кометы, с бледно-синими пулеметными вспышками на крышах промчался прочь из города собственный выезд главы питерского обкома. «Этот театр живуч, — сказал тогда А.М. — Спектакль, как видишь, продолжается, мы вряд ли доживем до финала. А ведь хотелось бы дожить и выйти наконец на свежий воздух». И вышли ведь, но, оказалось, поспешили: то был еще не финал. А сам Александр Михайлович, увы, не дожил и до кульминации.

Андрей Дмитриев, «Московские новости», 03.06.2011.


news1
добавить комментарий
    Московские новости

© Издательство «Время», 2000—2017

штиль r6000-3. жми здесь