Главная
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ВРЕМЯ»
просмотров: 26 | Версия для печати | Комментариев: 0 |

Послесловие Сергея Круглова к книге Юрия Годованца

Послесловие Сергея Круглова к книге Юрия Годованца "Небесный Андеграунд": "Плотность его стихов необыкновенна — почти соляной раствор, но именно живая струя подлинного христианства не даёт раствору кристаллизоваться и омертветь, живит его практически до степени евхаристического вина"

Сергей Круглов
КРЕСТ НА СОЛНЕЧНОМ СПЛЕТЕНЬЕ

Что за странная встречается шизофрения — делить поэзию на христианскую и мирскую, на духовную — и… какую? Церковь
Христова брошена в мир, как зерно в грязь; по сравнению с тем, что мы именуем «миром сим», она единственно реальна, плотяна, весома и объёмна, как только может быть плотяно гниющее остро благоухающее спелое тело, не умирающее, но дающее начало новой жизни, взрывающее мёртвую небыть, безжизненную глину и гравий, — прободающее их насквозь ростком, который скоро станет могучим солнечным древом. Грязь есть скверна и стоит только уничтожения — а вместе
с нею и человек: слепое манихейство не разглядело в земной бытийственной грязи живородящих частиц, своей слепотой оно заразило на века массовое сознание племён и языков, взыскующих спасения в церковной ограде… («Здесь, на поверхности земли, / Будь или ангел, или демон, — / А человек — иль не затем он, / Чтобы забыть его могли?..» — яростно, холодно, трагически говорит, приговаривает свой приговор один из величайших манихеев русской поэзии ХХ века…)


Бегство от безрадостной картины сражающихся богов, Светлого и Тёмного, от глухой тоски перед чуянием гибели тёплого,
плотного (родного, что ни говори!) мира человеческой грязи, — бегство от кошмарной картины: Пантократор («Ей, гряду
скоро!») идёт с мечом и огнём покарать человека в его неизбывной, никак окончательно не избываемой плотяности, — не-
редко происходило — не с подачи ли богословов и философов времен Вселенских соборов, слишком хорошо усвоивших и по-
любивших понятийный аппарат еллинских мудрований, в противовес высокому реализму еврейской Библии? — в сторону
платонизма с его делением сущего на мир эйдосов и мир блеклых подобий, с идеей об абсолютной удалённости Божества от
мира. Впоследствии, в новые времена, уведя христианский европейский ум в пиетизм, в тонкие искушения ангелолатрии, — так, скажем, вдохновенные построения Рильке и болезнуют человеком, но и отменяют его вновь и вновь….
Однако истинная христианская струя — «Не уничтожить Я пришёл мир, но преобразить» — жила и живёт, била и бьёт
в этой мутной взвеси, питая и живя всех чающих движения воды. Поэт здесь тот, кто прыгнул в воду, нырнул и плывёт, рас-
крыв под водой глаза, кто
…совлекая глаукому,
Сияньем вышним осеним,
Давал — подсматривать Другому
И сам подсматривал — за Ним.
Однако под водой важно не только видеть, важно ещё и не задохнуться; читая стихи Юрия Годованца, чувствуешь себя под-
водным пловцом в этой струе, в последнем задыхании ищущим эту живую струю, как Ихтиандр — чистую воду, промыть жабры от аллювия.
Плотность его стихов необыкновенна — почти соляной раствор, но именно живая струя подлинного христианства не даёт
раствору кристаллизоваться и омертветь, живит его практически до степени евхаристического вина, — Тот, Кто сделал вино
Своею Кровью, не имел в виду создать «образ», не оперировал эвфемизмами, но просто позвал: прииди и пей. Вино Божие —
вино воистину человеческое. Понятно, что в христианской интуиции своего писания Годованец — не апологет и не идеолог, озвучивающий учение. Но они не «лирик» в расхожем смысле, иллюстрирующий христианскими образами собственные состояния, — скорее, если и лирик, то точный реалист, точный до беспощадности и к себе, и к читателю, составляющий отчёт о своём внутреннем как о с(С)обытии. Кто читал его прежние стихи и прочтёт новые, тот не раз не сможет перевести дух, не раз остановится на пороге задыхания, мучительно подбирая новые смыслосочетания старых слов. Реалист, не лирик — вот в чём: если, скажем, Пастернак в своих «стихах из романа» приблизил христианство ИЗВНЕ, из традиции, к себе-внутреннему, то Годованец нашёл его изнутри, нащупал жабрами свежую воду, — опознать её как христианство было для него делом как, мнится, второстепенным, так и естественным. Настоящий поэт не может не быть с Христом, не может не жить в Нём, как ихтис в воде жизни, — и усваивает себе Христа именно как своё личное открытие, нередко в борении с навязываемыми ему готовыми формами традиционного, привычного (чуть не сказал «церковно-приходского») бытования стиха. Усваивает — через что? Через плоть, ту самую, которую мы помянули в начале. Да, падшую, да, грешную, — но священную:
Бог-Слово, Поэт и Искусохудожник, принял её на Себя, умер и воскрес в ней. А плоть — через что? Через любовь, конечно. Всё сводится к одному — к заповеди о любви. Всё проверяется одним: «если будете иметь любовь между собою…»
Автор крошит, ломает, свивает плоть, человеческую плоть, — ради её преодоления, читай: преображения в любви. Дух мани-
хейства предаёт сей мир плоти огню и сере — дух любви предаёт его мёду и златому елею, исцеляющему застарелые раны:
Тебя я ещё не ударил в торец,
А только легонько — по краю бокала.
Плоть вдруг загудела иль духа искала
Небьющихся бьющихся наших сердец?
От ласки не только бокалы поют,
Сухое вино закипает от ласки!
Мы слушаем внутренний голос огласки
Две тысячи лет на пороге минут.
Моя дружба с поэзией Годованца началась с отдельных ранних стихов «Чугунный чай, лимон скрипичный…» («Таблица
Метельницкого»), продолжилась прикровенной книжкой «Медовый век». Великолепный, на мой взгляд, недостаток этого питерского издания 2009 года был в том, что из трёхсот экземпляров ни один не попал на книжный прилавок, и у любителей поэзии явился дополнительный стимул пуститься в поиски книги, которой, буде явилась бы такая номинация, в рамках гипотетической премии «Самиздат ХХI века» вполне можно было бы дать диплом «За лучшую книгу, взятую почитать на ночь»), а в ней — с «Шёлкового пути»:
Вся махина небесного чина
Махом душу взяла на излом.
Мой Господь — твой жених и мужчина —
Не имеет мужских хромосом.
Ныне крохи насущного хлеба
Лягут вместе и станут одно.
Если б знать, куда сложится небо.
То, что даром нам было дано.
В небесах растворяется сахар, но творится блаженная соль; перелом соляного через колено, о чём проговорено в последних
строфах, знаком каждому живущему не понарошку — чрезвычайно; и знакомо ощущение бессилия при попытке сломать тем
же образом шёлк. Возможно, кому-то христианские маркеры не близки; что ж, можно ещё сказать так: то, что делает в своём поэтическом творчестве профессионал-культуролог и поэт Юрий Годованец («Писатель, культуролог, референт, / моя жена — красавица при муже, / попробовал заразу из анкет, / прошёл по ссылке — стало только хуже»), можно назвать, достаточно условно конечно, «метафизическим импрессионизмом». Живой глаз лирика, уставленный в вершащийся как внутри,
так и вне автора эпос, глаз христианский, но напрочь лишённый худших сторон конфессиональности (скажем так, глаз, развитое чувствилище которого лишено защитных ороговелостей), фиксирует — не без уместной в такой ситуации барочности — свои объекты, направляя их в русло добротного регулярного стиха, поглощая который читатель почувствует привкус как, скажем, графитной, слюнной и соломенной слововязи Мандельштама, так и страстно-уплотнённой, на грани короткого замыкания, смысловязи Сосноры, — но вполне способен и не вспомнить о них, настолько стих Годованца аутентичен:
Где-то на пороге рая,
До краёв отринув плоть,
От каракуля сгорая,
Льёт каракули мило ть.
Сети, выходя из тени,
Голод грозен, жажда зла…
Крест — на солнечном сплетенье —
Держит лозы — для узла.
Сегодняшний сборник Годованца видится мне не собранием сочинений московского поэта, начинавшегося ещё в эпоху по-
эзии неподцензурной, в 70—80-е годы, — это не срез, это новая цельная книга, выверенный рисунок стиха, вполне однородного по фактуре и звучанию. Силлаботоника Годованца, безыскусная, певучая и неподдельно радостная, не только восхищённая воспеваемым, но и вос хищен ная горе , целебна для читателя, как поливитамины, и я хочу сердечно этого читателя поздравить с тем, что это снадобье выдается ему ныне без рецепта и щедро. Не удержусь от ещё одного
сравнения: если считать русскую поэзию за некое оформленное здание, со своими кариатидами, горгульями и победами, то стихи Годованца в нём — несомненно из ряда кирпичей фундамента.


news1
Поддержка Правительства Москвы

© Издательство «Время», 2000—2017