20.06.2014, 15:55:
Рейн Карасти. "После времени: Разговор с самим собой о книге Светланы Алексиевич “Время секонд хэнд”
: Рейн Карасти. "После времени: Разговор с самим собой о книге Светланы Алексиевич "Время секонд хэнд”
— И вот она спит на вокзалах, и вот ее гоняют милиционеры. Не в 1990-е в нулевые, заметьте. Самое дно жизни. И все равно: как! он не читал "Детей Арбата”! дикий человек! Нашла одного такого не дикого, тоже со дна, алкаша, и сразу — замуж. А другая всю-то ночь прообсуждала "Доктора Живаго” и пьесы Шатрова. А наутро: "Ай-ай! Все стали менеджерами! „Челноками"! Купи-продай! Падение! И на кухнях-то перестали собираться, и на улицах друг друга не замечают. Какие мы все были тогда живые! красивые! В 1991-м. Хоть батарейки от нас заряжай, хоть молись на нас. Всё, мы не быдло, мы стихия! И как нас потом всех обманули! Всех Гайдар позвал, да никого не призвал. А призвал бы, дал бы в руки винтовку, мы бы обязательно взяли. И с площадей бы не ушли, и Нюрнберга нового добились бы. А нас надули. Мы к ним со всей душой, а они нас в дерьме оставили!” Как не хочется презирать свой народ, а ничего с собой не сделаешь. Сколько пошлятины, сколько лакейства! Слава богу, что им винтовок все-таки не дали…
— Послушайте, вы о ком вообще? И с чего так раскипятились? Вас, похоже, лично что-то задевает. Ну, вы, положим, вместо Шатрова и Рыбакова тогда Томаса Манна и Гамсуна по ночам читали. И не листовки разбрасывали,
а домашние спектакли ставили. И всего-то разница? И что, из-за этого надо так свой народ не любить? Что вы, прямо как Шульгин, из пулеметов по всем этим столетникам от насморка, майонезным баночкам с луковицами, по всем этим уютным шестиметровкам. Без этих майонезных баночек, между прочим, никакого 1991-го и не было бы. Или вам СССР так жалко? Тогда, конечно, извините.
— Да черт с ним тысячу раз, с СССР! Просто в любой стране противно жить среди лакеев…
— Вы, простите, кого лакеями называете? Времена-то у нас всегда были нелегкие. А люди, кстати, не только размножаться не перестали, но и наукой занимались, картины писали (помните, как некоторые из тех инженерских шестиметровок расписаны были?), стихи сочиняли, старались достоинства не терять среди нищеты, детей кое-чему научили, вас, к примеру.
— Знаете, насчет лука и столетника, это вы вообще-то правы. Они ведь по-прежнему там, если не на подоконниках, то в душе или как это?.. Шатрова позабыли, Рыбакова позабыли, "челноки” тоже куда-то канули, а лук и столетник на месте.
— Эк это вас качнуло в… гуманизм какой-то ботанический! Это, конечно, красиво, но что-то не очень, хм… понятно. Вы, собственно, о чем?
— Ну, вот смотрите: "Все время говорим о страдании… Это наш путь познания. Западные люди кажутся нам наивными, потому что они не страдают, как мы, у них есть лекарство от любого прыщика. Зато мы сидели в лагерях, в войну землю трупами завалили, голыми руками гребли ядерное топливо в Чернобыле… И теперь мы сидим на обломках социализма. Как после войны. Мы такие тертые, мы такие битые. У нас свой язык… Язык страдания… Пробовал заговорить об этом со своими студентами… Смеялись мне в лицо…”
— Да-да, у них есть лекарство от любого прыщика, а у нас только лук для иммунитета да столетник от соплей. Как это вы все сразу пересказали! Причем с душой. Вы ж, похоже, циник.
— Э, нет. Цинизм — вещь дешевая. У меня все сложнее: я презираю. Презираю свой народ. "Горбачеву хорошо за это заплатили… Рано или поздно его будут судить. Надеюсь, Иуда доживет до народного гнева. Я с удовольствием прострелил бы ему затылок на Бутовском полигоне”. Или вот: "А когда объявили, что путчистов арестовали, люди бросились обнимать друг друга — это было такое счастье! Наша взяла! Мы отстояли свою свободу. Вместе мы это смогли! Значит, можем! Грязные, промокшие под дождем, долго еще не хотели расходиться по домам. Записывали адреса друг друга. Клялись помнить. Дружить”. Понимаете, я не то чтобы лично людей презираю, а вот как прочту такое, так меня и трясет.
— Но ведь она же все подряд записывала и вроде почти не обрабатывала. Вы ж хоть и в ботаники записались, но по большей части филолог. Вам надо такую фразу, чтобы красиво, глубоко, многопланово. Вот таких вы уважаете.
А этих никто говорить не учил. Какие слова у них есть, такими и пользуются. Вот вы за лук со столетником зацепились, а ведь бывает так, что лук со столетником есть, а слов нету. Ни для чего слов нет. Что ни скажи, все для вас пошлятина. А может быть, вы слушать не умеете. Или даже читать! Филолог, хе-хе.
— Да, я филолог. И вот я слышу как будто ночные вопли обезьян: "Похороните Ленина, причем без почестей… Американские лакеи! За что продали страну?.. Дураки вы, братцы… Ельцин и его банда украли у нас все. Пейте! Богатейте! Когда-то это кончится… Боятся народу прямо сказать, что строим капитализм? Оружие готовы схватить все, даже моя мама-домохозяйка… Штыком много чего можно сделать, но сидеть на нем неудобно… А я бы буржуинов проклятых танками давил!.. Коммунизм придумал еврей Маркс… Спасти нас может только один человек — товарищ Сталин. Его бы нам на два дня… Расстрелял бы их всех — и пусть уходит, ложится... И слава тебе, господи! Я всем святым поклонюсь… Сталинские суки! У вас кровь на руках еще не остыла. Царскую семью зачем убили? Не пожалели даже детей… Великую Россию не сделаешь без великого Сталина… Засрали народу мозги… Я простой человек. Сталин простых людей не трогал. В нашем роду никто не пострадал — все рабочие. Летели головы начальников, а простой человек жил спокойно… Красная гебня!..”
— Ну, это — доисторические обезьяны.
— Ладно, вот вам современные: "Не хожу… Боюсь, что дадут дубинкой по голове… Надо молиться, а не на митинги ходить. Господь послал нам Путина… Мне не нравятся революционные флаги за окном. Я за эволюцию… за строительство… Не хожу… И не буду оправдываться, что не хожу на политические шоу. Дешевые понты — эти митинги. Надо самому жить, как учил Солженицын, не по лжи. Без этого мы ни на миллиметр не продвинемся. Будем ходить по кругу… Люблю Родину и так… Я выключил государство из зоны своих интересов. Мои приоритеты — семья, друзья и мой бизнес. Понятно объяснил?.. А ты не враг народа, гражданин?.. Что-то обязательно произойдет. И скоро. Пока еще не революция, но запах озона ощущается. Все ждут: кто, где, когда?.. Я только жить нормально начал. Дайте пожить!.. Спит Россия. Не мечтайте”. Ну что, большая разница или не очень?
— Мне кажется, коллега, вы не совсем объективны. Обезьян, как вы изволили выразиться, среди нас предостаточно. Но это не голоса, это шум. Или разговоры на кухне. Что, в общем, одно и то же. Две части книги с них и начинаются. А дальше — собственно история. Вернее, истории — человече≠ские голоса.
— Ну да, вы правы, это как оркестр настраивается. И в общем-то глупо с моей стороны требовать от этого какой-то музыки. А еще глупее — обижаться, презирать.
— Да нет, не так уж и глупо. Вполне осмысленное это ваше презрение. И начали вы, между прочим, не с уличного шума и не с кухонных разговоров, а с настоящего трагического голоса. Вы презираете женщину за то, что для нее "Дети Арбата” были паролем даже в самом, казалось бы, тайном — в любви. Но я слышал в ваших словах не презрение, а ярость. Если бы не эта ярость, я подумал бы, что вы вообще ничего не понимаете. Порой негодование рождает не только стих, но и смысл. Вы ненавидите шум толпы, но вы не в состоянии от него отгородиться. Вы ненавидите кухонные разговоры, но вы не в состоянии уйти от них, потому что родились из них. Поэтому в шуме вы неизбежно слышите отдельные голоса, какие бы слова ни доносились до вас.
— Что ж я, сам обезьяна, если, как вы считаете, понимаю всю эту белиберду!
— Боюсь, что так. Ведь автор же вас предупреждала, что она не интервьюер, а соучастник: "Мне кажется, я знаю этого человека, он мне хорошо знаком, я рядом с ним, бок о бок прожила много лет. Он — это я”. И читатель попадает в ловушку. Сколько ни отгораживайся, сколько ни презирай, он тоже становится соучастником.
— Как это? Почему это?
— Да потому, что, еще не открыв книгу, он уже соучастник и был им всегда.
— Что ж, по-вашему, я и свою жизнь выбрать не могу?
— Из этой книги получается, что не можете. Она, что ли, под таким знаком написана, что вы сами становитесь ее героем.
— Она же документальная! Как так? Я ведь не могу себя с этими голосами отождествлять, они настоящие, живые.
— Но ведь там, повторяю, так и сказано: "Он — это я”. Автор сама немало удивлялась. И это не художественный прием. И вроде не навязанная гражданская позиция. Это как судьба, как беда, от которой не уйти.
— А, ну понятно: белорусы все так пишут.
— Ну, не то чтобы все, но вы же читали, как было дело: "Заняла у Василя Быкова, Янки Брыля и Алеся Адамовича пять тысяч рублей (огромные по тем временам деньги), взяла в журнале, где работала, творческий отпуск, купила катушечный магнитофон (других тогда не было) и поехала по городам и весям Советского Союза записывать воспоминания фронтовичек. Так появилась книга, название которой стало идиомой: „У войны не женское лицо"".
— А ведь неплохое начало карьеры для писателя, работавшего в направлении "социалистический реализм”. Да-да, так и написано в Википедии.
— Между прочим, не так уж и глупо. Василь Быков так прямо столп соцреализма. Белоруссию, правда, не с магнитофоном, а с блокнотиком, но тоже всю объездил. Это у нас с Беломорканала ведется: писательские командировки, литература факта… "Знак беды” — 1982-й, "У войны не женское лицо” — 1985-й. А ей, между прочим, надо было еще и материал собрать. Почти ровесники.
— Ну и что, вы хотите сказать, что это одно и то же?
— Да, и не только эта, но другие книги Алексиевич. Пришла беда — отворяй ворота. "Бедняка и на верблюде собака укусит”.
— А это еще откуда?
— Да оттуда же, из "Времени секонд хэнд”. То есть следы тянутся к той быковской повести. Алексиевич — всегда про войну. Впрочем, как и Быков. Война-то идет своим путем, но бедняк этот, на верблюде он или в хате, настоящего врага порой за всю войну ни разу и не видит. Дело ему приходится иметь с теми, кого он знает в лицо, — полицаями, партизанами, короче — со своими, соседями. Тактика и стратегия — все это где-то далеко, а вооруженный сосед — вот он, уже пришел и сказал, что вернется через час, и не один… Витать над полем боя могут и писатель, и читатель. А там, где нет никакого боя, только одна беда, и не воспаришь, и вообще никуда не уйдешь. Приходится иметь дело с каждой отдельной, часто очень невзрачной, судьбой и совсем не героической болью. Писателю, герою и читателю никак не развязаться друг с другом, не посмотреть со стороны даже на эту веревку. Потому что веревка не метафора. Обычная веревка. На которой белье вешают, которой связывают, на которой волокут, на которой вешаются.
— Неотвязный, так сказать, образ "Времени секонд хэнд”. Истории-то все какие-то будто и не военные вовсе, веревочные, между самосудом и самоубийством.
— Да, и в Москве 1993-го или 2006-го, и в белорусской деревне 1941-го, и в Абхазии 1992-го, и в Баку 1990-го, и в Душанбе 1992-го — всё это истории частные, между своими, нередко — родичами. Вчера сидели за одним столом, а сегодня — колья и веревки. Именно колья, веревки, кухонные ножи, заточки, а не танки и ракеты. И наверное, самое страшное для героев этих историй то, что они всё никак не поймут: почему, откуда? Хоть бы всех вооружили и посадили в траншеи друг против друга — и то легче было бы. Понятнее. Вот смотрите: "Мужчины или подростки… от ужаса не запомнила… бьют — убивают кольями (где они их нашли в городе?) женщину… она лежит на земле без звука. Люди увидят — сворачивают на другую улицу. Где милиция? Милиция исчезла… днями я не видела ни одного милиционера… Абульфаза дома тошнит. Он добрый, очень добрый. Но откуда взялись те… там, на улице? Навстречу нам бежал человек весь в крови… пальто, руки в крови… в руках длинный кухонный нож, которым зелень режут… У него было торжественное… может, даже счастливое лицо…”
— Но это там, тогда, далеко. Не прочли бы — не узнали. А вот у нас, на "Автозаводской”: "…Не было слышно ни плача, ни крика. Стояла тишина. Все лежали в общей куче… нет, не страшно… Потом стали шевелиться. В какой-то момент до меня дошло, что надо уходить отсюда, там же все химическое, и оно горит. Я еще искала свой рюкзак, где лежали мои конспекты, кошелек… Шок… шок был… боли не чувствовала… Женский голос звал: „Сережа! Сережа!". Сережа не отзывался… Несколько человек остались сидеть в вагоне в неестественных позах. Один мужчина висел на стойке, как червяк. Я боялась смотреть в ту сторону…” То есть вы понимаете, что разницы никакой…
— Может, дело как раз в том месте, где все это происходит. Привыкли готовить, ходить в магазин, детей встречать из школы, зубрить конспекты, пихаться локтями, кокетничать, ругаться. И вдруг среди всего этого что-то совсем, навсегда чужое, не то чтобы вообще бессмысленное, а собой заменяющее всякий смысл, подменяющее смысл всех вещей, предметов.
— И оказывается, что спасшиеся не радуются своему спасению. Никогда. Как тот еврейский мальчик, что выбрался из ямы с трупами.
— Послушайте, с чего бы ему радоваться? Он же всех потерял, крестьяне были готовы сдать его за мешок зерна, партизаны считали "жиденка” обузой. И странно еще, что не пристрелили.
— Да, но та девушка, с "Автозаводской”, никого не потеряла, сама целехонькой выбралась, разве что слышит похуже. Живи, будь счастлива. Ан нет: "Хожу и хожу по кругам боли. Не могу вырваться. В боли есть все — и мрак, и торжество, иногда я верю, что боль — мост между людьми, скрытая связь, а в другой раз в отчаянии думаю, что это — пропасть”.
— Обычно это называют посттравматическим синдромом. Лечат как-то.
— Но кое-что, кажется, не вылечивается: "Быть жертвой — это настолько унизительно… Просто стыдно. Я вообще не хочу с кем-либо об этом разговаривать, я хочу быть как все, а получается — одна и одна. Могу заплакать везде. Бывает, иду по городу и плачу. Мне один незнакомый мужчина сказал: „Что ты плачешь? Такая красивая — и плачешь". Во-первых, красота никогда мне в жизни не помогала, а во-вторых, я чувствую эту красоту как предательство, она не соответствует тому, что у меня внутри…”
— Вместо привычного — ужасное, и во дворе, и внутри человека. Отсюда и унижение. Ты просто больше не можешь быть самим собой, и ничего омерзительнее этого нет. Еще и потому, что ты других этой мерзостью заражаешь. Мать этой девушки страдает, похоже, больше. Дело тут не только в материнском чувстве, дело именно в заразе. И имя этой заразе все то же — беда. Ни один из героев "Времени секонд хэнд” не жестокосерден. Озлобившиеся есть, но мстителей нет. Мать вообще готова пожалеть этого мальчика, который спустился с гор и чуть не убил ее дочь. Дело не в том, что беда парализует, обезволивает, отрешает от жизни, порой толкает к самоубийству, а в том, что она дает силы смотреть на мир с той стороны.
— Вы хотите сказать — из смерти? Но это же чистое равнодушие. Все умрем — и так далее…
— Не совсем. Сторона эта находится где-то между жизнью и смертью. Черт, трудно объяснить! Мерцание какое-то. Может, это и есть высшая объективность и справедливость? Беда — это такое ранение, что ли, когда становится больно не только за того, кто тебя ранил, заразил, но вообще за всех.
— Это, конечно, очень красиво. Но вы тут о самоубийстве сказали, и вот чего я не пойму. Какая такая беда была у того четырнадцатилетнего мальчика, который все детство играл в войну, чтобы его убивали, а потом ходил на похороны — разглядывать мертвецов. Или у того бобыля, который был на все руки мастер, никогда не сидел без работы, а потом вдруг взял и поджег себя. Или у маршала Ахромеева: распад СССР — что угодно, только не беда, даже для министра обороны. Все это гадость какая-то, извращение. Болезнь, короче. Пожалеть могу, а метафизики не вижу. Вот вы говорите: зараза, замещение. Но здесь это все в человека не извне попадает, а в нем заводится. Как, кстати, и в том защитнике Брестской крепости, который под поезд бросился. Можно, конечно, предположить, что его кошмары мучили или честь его была растоптана в 1990-е. Но на "беду” в вашем высоком понимании это все равно как-то не тянет. Так, мрак, мытарства, нервы.
— Вот именно, мрак. Дело, мне кажется, в том, что между терактом и самоубийством нет особой разницы. Беда от них всегда тем, кто остается в живых. Тянет, не тянет на беду, мы об этом никогда не узнаем, да и мерки тут никакой нет. Алексиевич, конечно, преподносит читателю целый букет причин для самоубийства: из-за любви, из-за старости, просто так, ради интереса, из-за желания разгадать секрет смерти. Все это для нее не слишком важно, потому что все это на самом деле не столько причины, сколько обстоятельства. Самоубийства для нее — "ночная тема”. Собственно, как и беда, как все, о чем говорится в книге, все, что она хочет выведать с "дотошностью дневного человека”, странствующего с магнитофоном на краю смерти и сна.
— Вы, извините, Алексиевич в Данте или в Вергилия записали?
— Это как сказать: Данте — интервьюер, Вергилий — организатор встреч. Алексиевич, кажется, и за того и за другого сойдет. Другой вопрос интереснее: где, собственно, ад, да и рай, и чистилище, если на то пошло?
— В каком смысле?
— Смотрите: все эти колья, веревки, растерзанные собаками дети, трупы, сидящие на улицах Баку, милиционеры-садисты, ненависть к отцу-офицеру, мужчина, висящий на стойке, как червяк, волосы, которые сходят с ума раньше человека, — все это вроде как ад и есть… Но книга-то не об этом. Книга о том времени, в котором живут и говорят все эти люди. Об этой бессобытийности, серой зоне, окруженной огнем, то и дело врывающимся в самый центр. Об этих раскладушках с барахлом, сильно смахивающих на горы обуви в Освенциме. Короче, о том, что дало название книге.
— Ну вы и загнули. Мы что, в аду, что ли, живем? Или жили в 1990-е, как некоторые утверждают? А некоторые считают СССР адом… Или вы хотите сказать, и это тоже не ново, что все эти герои носят ад в себе?
— Да как бы вам объяснить… Поймите, ад-то теперь какой-то сложный. Вроде нигде, а вроде и везде. Потому что это "время секонд хэнд” — никакая не политика. Время "в умаление пришло”, — помните, как Феклуша в "Грозе” говорила. Что-то она такое еще говорила, что времена года мелькают, не то что раньше, что все куда-то торопятся, что-то делают, будто все время что-то происходит, а не происходит ничего. Просто время маленькое. Не по мерке. Никому не по мерке. Жмет. Узилище, понимаете ли. И от этого боль, у всех.
— Да что вы мне какие-то лебедевские толкования подсовываете. Еще только звезды Полыни не хватало. У Алексиевич вообще никакой эсхатологии нет. Никаких толкований, никакого кликушества.
— Ну, конечно, нет у нее в книге ни ада, ни рая, ни чистилища. И если все эти люди попали в зону боли, которую просто принято называть адом, то уж точно не за свои грехи. Алексиевич в принципе не ищет виновных и не раздает отпущения. Просто так много голосов, что хочется их как-то осмыслить всех вместе, а не по одному. А лучшего классификатора, чем Данте, пока еще не было.
— Раз так, раз это все ради науки, то я бы начал с "пасти Сатаны”. И не в том смысле, что кто-то ее заслужил, а вот так вот — оказался там. Вот помните того человека, который всю жизнь отца-офицера ненавидел и даже сбежал от него в Канаду? "Папа… Что такое был папа? Он читал газеты и курил. Замполит авиаполка… Все они пахли гуталином и дешевым одеколоном „Шипр"… Мне — восемь лет, брату — девять, папа возвращается со службы. Скрипит портупея, скрипят хромовые сапоги. В эту минуту нам с братом превратиться бы в невидимок, исчезнуть с его глаз!.. Картинка: бегаем вокруг стола, как три клоуна — один большой, два маленьких, мы со спущенными штанами, папа — с ремнем… О! Папа мечтал бросить нас под танк… Он хотел, чтобы мы скорее стали взрослыми и попросились добровольцами на войну… Тарас Бульба! „Я тебя породил, я тебя и убью". Папа принадлежал идее, он не человек… Я не любил смерть… Я давил божьих коровок; на Сахалине летом божьих коровок — как песка. Давил их, как все. Пока однажды не испугался: чего это я столько маленьких красных трупиков наделал? Муська родила недоношенных котят… Я их поил, выхаживал. Появилась мама: „Они что — мертвые?" И они умерли после ее слов. Никаких слез! „Мужчины не плачут"… Я не хотел умирать…
В детстве очень страшно думать о смерти… „Мужчина должен быть готов", „священный долг перед Родиной"… „Что? Ты не будешь знать, как разобрать и собрать автомат Калашникова?" — нет, для папы это было невозможно. Позор! О! Как я хотел молочными зубами вгрызться в папины хромовые сапоги, биться и кусаться…”
— Да я вообще-то читал. Зачем вы…
— Оторваться невозможно. И так всю книгу. "У него свои отношения со смертью. Папа жил для того, чтобы выполнить любое задание партии и правительства. Жизнь стоила меньше железки… На Сахалине… Мы жили возле кладбища. Почти каждый день я слышал похоронную музыку: желтый гроб — умер кто-то в поселке, обитый красным кумачом — летчик погиб. Красных гробов было больше. После каждого красного гроба папа приносил в дом магнитофонную кассету… Приходили летчики… На столе дымились пожеванные папиросные „бычки", блестели запотевшие стаканы с водкой. Крутилась кассета: „Я — борт такой-то… Движок стал…" — „Идите на втором". — „И этот отказал". — „Попытайтесь запустить левый двигатель". — „Не запускается…" — „Правый…" — „Правый тоже…" — „Катапультируйтесь!" — „Фонарь кабины не сбрасывается… Твою мать! Э-э-э… ы-ы-ы…" Я долго представлял смерть как падение с немыслимой высоты: э-э-э… ы-ы-ы… Смерть пахла папиросными „бычками", недоеденными шпротами и водкой…” И так далее. Потом — кошмар армии, потом — побег на край света, побег от отца.
— Ну какая же это "пасть Сатаны”! Просто — черная яма. "Горе! Горе! Страх, петля и яма для того, кто на земле родился”. Просто первобытный ужас. Вы поймите, ад не ад, если откуда-то, нет-нет, не из рая, просто извне, не пробивается свет, хоть самый серенький. "Мы выросли… мы давно выросли… Бедный папа!” Понимаете? Боли от этого не меньше, скорее больше. Вот примерно из таких штучек "Время секонд хэнд” и состоит. Достоевский тут вообще целую антроподицею развел бы. Алексиевич просто берет это в свою книгу. Наверное, без серенького света люди оставались бы нÐ