Ольга Балла, "Дружба народов". № 11, 2025: "Евгения Пастернак и Андрей Жвалевский, по обыкновению, устраивают своим растущим читателям фантастическое приключение, резко раздвигающее границы осязаемой реальности. Терапевтическое — оно же и незаметно воспитывающее (криптовоспитательное) средство против мучительно-неотменимого..." - о книге Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак "Приквел".

 

 

Тема всех книг нашего сегодняшнего обзора (см. также рецензию на повесть Юлии Лавряшиной "Улитка в тарелке" из этого же обзора) — маленький растущий человек перед лицом неотвратимого и превосходящего наше разумение и силы. Собственно, без слов «маленький растущий» можно было бы смело обойтись, — они тут только потому, что герои каждой из ныне обозреваемых книг — дети и подростки. Вообще-то говоря, речь в каждом из случаев идет о таком, с чем и выросшие не справляются, с чем не справляется никто — но с чем приходится жить и вырабатывать для этого защитные механизмы: смерть и смертность, единственность и скоротечность жизни, непоправимость больших ошибок, неизбежность утрат, вины и горя, одиночество перед лицом мира, которому нет до тебя никакого дела, неустранимость конфликтов с другими просто уже потому, что они другие, принципиально неполная выполнимость предъявляемых тебе требований… список наверняка неполный, но уж и перечисленного так достаточно, что даже в избытке. Пожалуй, вот главное (настолько главное, что хочется сказать — единственное), чем ребенок отличается от взрослого (не ростом, нет! мы ведь тоже растем и меняемся): у нас защитные механизмы уже хоть в какой то степени наработаны, а у них еще нет. И надо им помогать.

Авторы первых двух книг, адресованных подростковой аудитории, ставят перед собой задачи не только воспитательные — без которых, понятно, совсем никак, — но и более тонкие — терапевтические. Впрочем, эти задачи настолько связаны друг с другом, что — по крайней мере, в отношении литературы для подростков — могут быть сочтены двумя сторонами одной.

Андрей Жвалевский, Евгения Пастернак. Приквел. — М.: Время, 2022. — 302 с. — (Время — юность!)

Евгения Пастернак и Андрей Жвалевский, по обыкновению, устраивают своим растущим читателям фантастическое приключение, резко раздвигающее границы осязаемой реальности. Только на сей раз — по меньшей мере четыре. Или даже пять… пятому, решающему, еще только предстоит развернуться — но уже за пределами книги. И наверняка оно будет сочетать в себе черты четырех предыдущих с какими-то еще — предсказать которые не берутся даже сами авторы.

Нумеруются эти приключения-испытания в порядке обратного отсчета: четвертое — третье — второе — первое — пуск…! (Мы будем считать их, чтобы не запутаться, в традиционном порядке следования глав друг за другом.)

Жизнь-ракета отстреливает ступени одну за другой — и летит совсем уж непредставимо куда.

Терапевтическое — оно же и незаметно воспитывающее (криптовоспитательное) средство против мучительно-неотменимого (которое мы перечислили во введении) авторы предлагают неожиданное: реинкарнацию, многожизние — с сохранением, по меньшей мере, проходящего сквозь все эти жизни ядра-самосознания. На самом деле, как читателю предстоит увидеть, сохраняется не только оно: при переходе от одной жизни к другой память как бы стирается, однако не вся, и происходит даже некоторое накопление приобретаемых в этих воплощениях знаний. Они врастают в «я», становятся его частью, — возможно, столь же неуничтожимой, как и само «я».

Итак: согласно лежащей в основе всей этой истории (всех этих историй) фантастической гипотезе, перед тем, как родиться в знакомом нам мире, душа проходит несколько воплощений-испытаний. Сколько именно — неведомо, и выяснить это, по всей видимости, невозможно, — в книгу поместилось всего лишь четыре, но авторы со всей очевидностью дают понять: до стартового воплощения — в начале которого главная (сквозная) героиня Яна обнаруживает себя в некоторой школе, прямо посреди давно уже начавшегося действия и сразу двенадцатилетней — было что-то еще. Только памяти о нем, похоже, не осталось.

«Она попыталась сосредоточиться и понять, как она вообще тут оказалась. И где была до этого.

Ничего не получалось. Память начиналась ровно с того момента, как она пришла в себя на первой парте этого странного класса.

И тем не менее Яна откуда-то знала, что ее зовут Яна. Что теперь она учится в школе. Что в школе нет учителей, есть только их голограммы. И что все правила надо выполнять, а не то…

Тут снова нарисовался провал».

Внимательный читатель немедленно заметит, что память на самом деле очень даже сохраняется. Помнит же Яна, что она — почему-то — Яна (забегая вперед — она будет помнить это все воплощения напролет); помнит, что такое школа, парта и учителя, что такое правила и даже что такое голограмма. То есть получается, что душа — этого концепта в книге, кстати, нет, так что пусть лучше будет «сознание», — итак, получается, что сознание тащит с собой через все воплощения — помимо самотождественности — еще и огромные объемы не вполне осознаваемых, но при этом очень сложных знаний. Далее мы увидим и то, что воплощения, так сказать, не проходят бесследно: ставши во второй из своих здешних инкарнаций травницей, Яна сохранит соответствующий интерес и умения и в последующих жизнях.

Понятно, что это все — вспомогательная конструкция, выстроенная ради того, чтобы сообщить подросткам — скорее, дать им пережить как личный эмоциональный опыт — некоторые подлежащие усвоению истины. Но возведенная авторами многоуровневая конструкция очень уж интересна сама по себе. Шепну по секрету: она интереснее, нетривиальнее тех истин, что при ее посредстве транслируются в читательское сознание. Это как бы тот самый космический корабль, образом которого мы открыли эту часть обзора, запускаемый в небеса с единственной целью: приземлиться на нашей хорошо известной и неминуемой планете. Но тут так: не взлетишь — не приземлишься. И не прочувствуешь Земли.

Интересно, например, что воплощения героев никак не связаны с большим историческим временем, с тем, как следуют друг за другом стадии развития цивилизации. Невозможно исключать, что это цивилизации вообще совсем разные: первой из них уже известны высочайшие технологии вроде голографического моделирования людей — такого и мы еще не умеем; вторая — традиционное общество охотников и воинов — у них уже есть огнестрельное оружие, но признаков промышленности никаких (это точно другой мир: там есть бессмертные); третья — снова сложнейшая, может, и посложнее первой, цивилизация, покорившая космос и обживающая иные планеты (на одной из них и разворачивается часть действия); четвертая… вот четвертая, представители которой обитают на Острове, видимо, та же, что и первая; все герои этой главы помнят, кем были на безымянной планете да, собственно, тамошними собой и остаются, — они просто как бы перепрыгивают через несколько биографических стадий (Галактион-Галик, родившийся на планете и бывший там младенцем, — на Острове уже юноша). Кстати, эти две последние цивилизации, возможно, — прямое продолжение нашей: там знают, кто такой Санта и что связан он с Новым годом; им известна греческая мифология (миф о Минотавре) и, наконец, имя Галактион, а значит, и сам греческий язык…

Далее: ни одно из воплощений — кроме разве самого последнего — не начинается с полного нуля, с рождения и младенчества (единственное исключение — Галик, который по всем правилам рождается в самой середине книги, ну так он и не из центральных персонажей). Всякий раз герои пробуждаются в новой жизни уже сознательными, более-менее сложившимися и пуще того: от воплощения к воплощению они набирают возраст! И к вопросу о неполном стирании памяти: в каждой новой жизни они — одноклассники по той самой школе, рассказ о которой открывает книгу, — узнают друг друга и помнят свои прежние отношения, которые и продолжают развивать в новых условиях; у них сохраняется даже тождественность имен (и имена эти большей частью узнаваемо-европейские: Яна, Фриц, Мари, Риккардо... разве что один Ли — азиат, в котором, впрочем, нет ничего азиатского. Тут, может быть, следовало бы все-таки добавить экзотики, иномирности — именно ради убедительности).

О том, что происходит с героями в разрывах между жизнями-главами — сами они остаются в неведении: полный блэкаут. Зато до нас доносятся оттуда голоса — принадлежащие неведомо кому (авторы этого не раскроют); уверенно можно сказать лишь то, что собеседников по меньшей мере двое и что они, скорее всего, наши собратья по цивилизации: оперируют здешними понятиями и даже используют здешний слэнг:

«— А ты боялся!

— Я и сейчас не уверен…

— Не ной! Первый этап прошли лучше, чем ожидалось!

— В пределах вилки вероятностей, но это был самый простой критерий отбора.

— Спокуха! Я же говорю — у меня предчувствие! Три…»

(Такие не-вполне-последовательности, даже как будто недопродуманности и подталкивают к мысли: а что, если все это никакие не реальности, а лишь модели таковых, иллюзии, изготовляемые на непредставимом для нас суперкомпьютере экспериментаторами, чьи голоса и доносятся из разрывов между воплощениями? Это останется столь же неизвестным, как и глубокие основания ныне проживаемой нами реальности. Не посылают ли тем самым авторы своему читателю утешительный намек: то, что с тобой здесь происходит и мнится таким непреодолимым, — может быть, вообще ненастоящее и только кажется, а потому — не принимай это слишком уж всерьез? оставь себе хотя бы на уровне гипотезы такую внутреннюю свободу?..)

Обратим внимание: в конце каждого из воплощений-испытаний героиня сотоварищи терпит поражение. Желания ее не исполняются, цели — связанные с текущим воплощением — не достигаются. Она оказывается в некотором, по всем приметам непреодолимом тупике — из которого ее (их) и выталкивает (неведомая сила) в следующее воплощение с новыми испытаниями. Причем эти предстоящие испытания даже не будут легче прежних (впрочем, кажется, сложнее тоже не будут). Они окажутся просто другими. И надо будет постоянно менять систему навыков, а с нею вместе и собственную внутреннюю форму…

(Не нашептывают ли через все это авторы читателю: поражение — в порядке вещей? Не входит ли оно в самый состав мироздания как непременный его элемент? Но невозможно — говорят они — исключать и то, что потом у тебя будет еще по крайней мере один шанс. Совсем другой, совсем не факт, что лучший, но он будет. И это тоже непременный элемент мироздания — и запас внутренней свободы.

Примерно как держать свой ум во аде и не отчаиваться. Только без религиозных коннотаций.)

«Блин, это ж сколько раз надо умереть, чтобы наконец-то родиться!» — воскликнул один из юных читателей, отзывами которых издательство предваряет основной текст книги. Вот это совершенное попадание в точку; это-то прежде всего и сообщают авторы своим растущим читателям о предстоящей им взрослой жизни — помимо и поверх набора старых добрых истин о необходимости стойкости, смелости, честности, ответственности, верности…: жизнь и есть многократное умирание прежних вариантов твоей личности и упорное рождение новых. Постоянные упражнения в бессмертии на доступном нам смертном, единственном, уязвимом, обреченном материале. Это, может быть, самое существенное — хотя и не самое утешительное.