Ольга Балла, "Дружба народов". № 11, 2025: "Да, эта история фантастическая — но исключительно за счет того, что ситуация, по своему устройству вполне реальная, доведена здесь до предела. История Эви и Миры способна обнадеживать так, как, пожалуй, не в силах это делать утешительные истории со счастливыми концами" - - о книге Юлии Лавряшиной "Улитка в тарелке"

 

 

 

 

 

Вопреки названию серии, в которой вышла книга Юлии Лавряшиной, ее героям не суждено стать взрослыми (...) Правда, ни двое главных героев — мальчик Эви и девочка Мира, — ни их собратья по судьбе не знают об этом: узнают только в самом конце(...) Времени почти не осталось. Надежды нет. Спастись невозможно.

История, рассказанная (придуманная) Лавряшиной, с одной стороны, беспощадно-жесткая — гораздо жестче и беспощаднее, чем обычно рассказывают ровесникам двенадцатилетних героев. Говоря со своими читателями о неминуемой смертности и краткости жизни и о неминуемой же ограниченности человеческого опыта, автор еще и многократно сгущает краски. Да, эта история фантастическая — но исключительно за счет того, что ситуация, по своему устройству вполне реальная, доведена здесь до предела.

На протяжении всего текста читателю ни за что не догадаться, что за странная судьба досталась Эви и Мире (и что это за имена такие? — чуть позже узнаем), выросшим в тотально закрытом, обнесенном высокой стеной детском доме, искренне верившим — ведь воспитатели же сказали! — что людей изготавливают в специальных сосудах, «за Стеной, которой заканчивался их мир, страшная-страшная пропасть и у нее даже дна нет», а других людей, кроме них, не существует? Почему, наконец, они такие (...)

Настоящая причина происходящего раскрывается Мире и Эви, убежавшим из детского дома, чтобы узнать, что происходит за Стеной, только в самом конце (...)

«Это был закрытый город, в котором жили в основном физики-ядерщики и биологи. <…> Как положено, ученые проводили эксперименты, о которых никогда не пишут в газетах. И которые не всегда бывают удачными…

Так вот: в одной из лабораторий и случился взрыв.

Дрим [это любимый воспитатель главных героев. — О.Б.] и сам толком не знал, что именно было выброшено в атмосферу, ведь та программа была правительственной, и все концы сразу спрятали в воду. К счастью, от взрыва никто не погиб, и это все посчитали фантастической удачей.

Может, все и обошлось бы без последствий, если б в городе не было беременных женщин. На уже рожденных детей катастрофа никак не поддействовала, по крайней мере видимых увечий не нанесла. Но вот о тех, что были еще в утробе, этого сказать было нельзя…

Каждый в свой срок они появились на свет, и еще в роддомах у новорожденных были обнаружены признаки (...)

Сознание, правда, оставалось детским. Тем интереснее для наблюдений и экспериментов.

Их отняли у родителей и забрали в специальный детский дом (...). Им врали, что они вырастут, станут сильными (...). Уверяли их — чтобы не тосковали — что никаких родителей вообще не бывает, а людей выращивают в сосудах. К ним приставили заботливых воспитателей (...). Их не мучили учением, все равно не пригодится, — разрешали играть на компьютере сколько угодно, чем они в основном все и занимались (и вот же — Мира и Эви оказались исключениями). Им давали читать только сказки о животных — чтобы не догадывались о том, что в мире есть другие люди, не сравнивали себя с другими, не завидовали чужому уделу, не мучились стремлением к невозможному. Им не говорили даже о том, что люди умирают. С животными такое, конечно, случается, — но с людьми никогда.

Узнав правду, ошарашенная Мира говорит «безжизненным голосом»: «(...) Как вы собирались скрыть это? А, Дрим? <…> Что вы наврали бы?

Он ответил так же ровно:

— Сказали бы, что он в изоляторе. Тяжелая инфекция. Навещать нельзя».

Все для того, чтобы дети были спокойны и счастливы в прекрасном, удобном самодостаточном мире. Все из наилучших побуждений. Причем в этом уверен даже наилучший из воспитателей — тот самый Дрим:

«А вы думаете, лучше было бы сказать им правду? Они жили надеждой, что вырастут и станут такими же, как мы. Если б мы все им рассказали, это убило бы их еще при жизни. Разве не так? Я не чувствую ни малейшей вины за то, что мы поступили так, а не иначе».

Где это было? — Да, имена главным героям в свое время придумали несуществующие — просто, чтобы были хоть какие-то имена, но при этом ни к чему бы их не привязывали, не вписывали бы их ни в какие общезначимые координаты: все равно у них не будет никакой биографии. Но и по именам других участников повествования тоже не догадаться, где это происходит (по всей вероятности, где-то в Европе — но почему бы и не в США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке? — у любимого учителя детей англоязычный псевдоним «Дрим», у их обретенных за Стеной друзей — вполне англоязычные имена Сол и Бемби; ни единого топонима здесь нет) и когда (явно не ранее второй половины XX века, но ничего более точного). История намеренно вынута из всех исторических контекстов для придания ей универсальности. Изолирующим детским домом — как и причиной изоляции — способно стать, в конце концов, что угодно (это, полагает автор, не зависит ни от культуры с ее ценностями и условностями, ни даже от политического устройства государства, — достаточно и того, что всегда есть правительство со своими «правительственными программами», готовое заботливо и из наилучших побуждений морочить своим гражданам голову). Не говоря уж о том, что «на Земле хватает людей, которые могут сотворить с ней такое, до чего никакие пришельцы не додумались бы».

Лавряшина ставит интересный мысленный эксперимент, стараясь смоделировать сознание людей, выросших в искусственно и жестко ограниченной реальности, представление о которой, к тому же, основано на заведомо ложных предпосылках. Любопытным образом, такое сознание получается на удивление полноценным.

Ни ограниченность опыта, ни иллюзорность основополагающих знаний, убеждает нас автор, не препятствуют тому, чтобы человек тончайше чувствовал природу — даже, как Эви, слышал голоса цветов! — и других людей, чтобы он проживал сложные отношения, дружил, любил и более того — мыслил, проблематизировал свой опыт и задавался глубокими вопросами. У Лавряшиной получается, что все это в каком-то смысле доопытное — или способно сформироваться на любом материале.

Некоторые вопросы автор оставляет открытыми — предоставляя юным читателям самим подумать над ними: хороша ли все-таки спасительная ложь? Зачем человеку жизнь, если он точно знает, что (...)?

(Тут даже честнейшая Мира (...) говорит Дриму, собирающемуся вернуться к своим воспитанникам: «Ты и в самом деле не говори остальным. Я подумала… Зачем им знать? (...) Им еще есть чего ждать».)

А вообще-то — если, конечно, поверить автору, — история Эви и Миры способна обнадеживать так, как, пожалуй, не в силах это делать утешительные истории со счастливыми концами.

(Ну, строго говоря, небольшую утешительную иллюзию — чтобы было не совсем уж жестко — автор в самом конце все-таки добавляет. (...) Друзья настаивают на том, что «она вернется»: она же сама так сказала! — хотя никаких указаний на существование в показанном здесь мире реинкарнации или хотя бы веры в нее нет. А Мира это взяла от Сола, который уже в самом конце сказал ей, что «люди возвращаются» и «умрет только тело» — и та немедленно поверила. Видимо, это просто для того, чтобы можно было дышать.)

Конечно, эта история способна помочь растущему человеку хотя бы представить себе, что возможно не бояться смерти (...). Это уже много. Но главное, кажется, вот в чем: автор подталкивает своих, совсем еще маленьких читателей к очень взрослому — принадлежащему, может быть, к самой сути взрослого состояния — пониманию того, что внутри непреодолимых обстоятельств, внутри безнадежности, внутри совсем-совсем небольшого отведенного тебе времени возможно жить не просто осмысленно, но ярко, счастливо и в полный рост; даже в такой ситуации возможны открытия и дерзость, дружба и любовь. Настоящая жизнь, настаивает автор (и тут невольно думается, что она все-таки преувеличивает, но и в этом ее можно понять — это требуется для силы воздействия), возможна и при минимальных ресурсах — когда ты мал, слаб, тотально зависим от едва понятных тебе взрослых, когда из всего огромного мира тебе доступна лишь ничтожно малая часть (…но ведь есть небо, солнце, лес, улитки!..), когда у тебя нет ничего. Даже родителей с семейной памятью (не говоря уже о представлениях о самом существовании мировой истории), даже настоящего человеческого имени.

Степень полноты и подлинности жизни, дает понять автор, зависит почти исключительно от внутреннего усилия, от направления и концентрации внимания. Отчасти, конечно, и от внешнего: Эви и Мира сумели вырваться за пределы искусственной, ложной и лживой реальности, очерченные для них взрослыми, удрать, пренебрегая всеми запретами, в большой мир с его неожиданностями, открытиями и опасностями и — пусть совсем недолго — жить в нем. Но без внутреннего усилия тут явно ничего бы не получилось.